Все документы по истории



                
                                 Лев Колодный
 
                                ЛЕНИН БЕЗ ГРИМА

                           Явление вождя в Палашах

"Время - начинаю 
про Ленина рассказ".
                В. Маяковский.

  В образе питерского рабочего в волосатом парике под кепкой, гладко
выбритый, по подложных документам на имя Константина Петровича Иванова
предстает Ленин на фотографии, сделанной в августе 1917 года. Таким
неузнаваемым выглядел он, когда за ним безуспешно охотились "ищейки
Временного правительства", как пишут учебники истории СССР.
  В другой завалящейся кепке и одежде, со щекой, перевязанной грязной
тряпкой, похожий на бродягу, явился нежданно-негаданно Ильич в Смольный,
когда его соратники круто заварили кашу Октябрьской революции.
  Наш вождь любил перевоплощения.
  В годы первой русской революции вернулся однажды Ильич из-за границы
домой в таком виде, что родная жена его не узнала: со сбритой бородой и
усами, под соломенной шляпой. Тогда же видели его в Москве в больших синих
очках, какие носили слабовидящие...
  Да, уважал маскарады Владимир Ильич, макияж, грим, парики. пользовался
ими, как артист, Парик, тряпку со щеки долго не снимал, даже попав в штаб
революции, гудящий, как растревоженный улей.
  Когда избавился от необходимости прибегать к парикам, за дело взялись
партийные публицисты и представили миру Ильича в образе пролетарского
вождя, пророка ленинизма, в гриме святого трудящихся всех стран.
  Наше время снимает с лица Ленина этот мастерский грим. Кажется, на сей
раз "всерьез и надолго", по-видимому, навсегда. Очень не хотят такой
разгримировки пикетчики, толпящиеся перед входом в музей В. И. Ленина, на
Красной площади перед Мавзолеем, где дальше отступать им некуда - за ним
саркофаг вождя.
  Им, пикетчикам, посвящаю цикл очерков "Ленин без грима".

                                   * * *

  На московскую землю Владимир Ильич Ульянов ступил в конце лета 1890 года,
когда ему было двадцать лет.
  "Впервые В. И. Ленин приехал в Москву не позднее 20 августа (1 сентября)
1890 г., когда направлялся из Самары в Петербург для переговоров о сдаче
экстерном государственных экзаменов при Петербургском университете за курс
юридического факультета". Это первая цитата, которую делаю из известной,
выходившей не раз книги "Ленин в Москве и Подмосковье", составленной
стараниями сотрудников бывшего института истории партии МГК и МК КПСС, при
помощи краеведов, журналистов.
  Мне могут сказать: "Что нового можно рассказать на эту тему, если она
разрабатывалась, как золотая жила, десятки лет усилиями множества людей?".
  Не собираюсь открывать новые ленинские места в Москве, хотя это и
возможно, несмотря на тотальные поиски. Несколько лет назад побывал я в
одной коренной московской семье, где увидел бюст вождя, отлитый из чугуна
сразу после его смерти, хранимый как реликвия. Увидел старинные часы фирмы
"Мозер" в серебряном футляре, по преданию, подаренные самим Лениным
покойному московскому рабочему-партийцу из этой семьи в благодарность за
предоставленный в 1906-1907 гг. ночлег в доме, располагавшемся некогда в
восточной части города, где жили пролетарии.
  Дом этот, деревянный, одноэтажный, сохранился только на семейной
фотографии. У меня нет сомнений, что в один из приездов до Октября в
промежутке между эмиграциями Ленин мог однажды заночевать на глухой окраине
в семье рабочего, проверенного партийца. Из этой семьи вышел в люди будущий
начальник нашей знаменитой Таганской тюрьмы, назначенный на ответственную
должность за заслуги перед революцией.
  Однако никаких документов, подтверждавших этот факт ленинской биографии,
не сохранилось, кроме воспоминаний преклонных лет москвички. Она, якобы,
видела основателя партии, будучи ребенком, когда Ленин оказался в их доме,
а уходя, оставил щедрый подарок - карманные часы.
  Поскольку, повторяю, документов никаких нет и найти их практически
невозможно, то и написать об этом факте, когда я узнал о нем, оказалось
нельзя: разрешения на такую публикацию институт истории партии никакому бы
автору не дал. Своего корреспондента, члена этой семьи, если память мне не
изменяет, Николая Ивановича Какурина, просил я написать все, что ему было
известно об этом эпизоде, чтобы хоть какой-то документ в архиве остался. Но
не сумел его вдохновить на такой труд. И сам не вдохновился, чтобы
преодолеть моральные трудности. Маячил перед глазами образ начальника
Таганской тюрьмы в командирской гимнастерке и с шашкой на боку, увиденный
мною на фотографии. Он-то и стал преградой на пути к стиранию еще одного
"белого пятна" в биографии нашего учителя и вождя. Не хотелось идти по
следам тюремщика, даже если по ним представлялась возможность выйти на
явный ленинский след. Хотя, вообще говоря, это интересная работа - пройтись
по пыльным тропинкам коммунистических тюремщиков с дореволюционным
партийным стажем.
  Каждая из таких дорожек приведет рано или поздно к тракту или шоссе,
магистральному пути, каким вошел в историю товарищ Ленин...
  Но мы никуда не будем сворачивать с главного маршрута, который проложил
лично Владимир Ильич своими ногами по Москве, хотя, казалось бы, писано об
этом переписано,
  Однако многое пока неясно, многие факты трактовались искаженно, многие
замалчивались выпадали из поля зрения авторов Ленинианы... Поэтому и надо
писать.
  Так вот, с берегов Волги экстерн Ульянов ездил сдавать экзамены в
Петербургский университет. Для этого ему следовало приезжать в Москву на
Рязанский вокзал (ныне Казанский), перебираться на Николаевский, чтобы
ехать в Петербург. Почему с Рязанского вокзала да не направиться в
московскую гостиницу, а оттуда в центр, в Московский университет,
славившийся юридическим факультетом, где также можно было бы сдать
экзамены? К слову сказать, экстернат в Московском университете
просуществовал много лет, я в 1950 году чуть было не поступил на это
захиревшее отделение, но его как раз тогда прихлопнули, переведя всех
экстернов в заочники...
  Прибывающий тогда в Москву путешественник на Каланчевской площади
чувствовал себя далеко от центра города, на его окраине. Нужно было нанять
извозчика и по Домниковке, ныне не существующей, двинуться к Садовому
кольцу, далее проследовать в гущу Москвы, где на площади около ста
квадратных километров проживало около миллиона жителей. Всех, по головам,
пересчитали по переписи 1898 года, когда число москвичей уже перевалило за
миллион. То есть наша Москва была в десять раз меньше, чем сегодня: и по
территории, и по населению. Но и тогда она была Москвой, с Кремлем,
десятками монастырей и сотнями церквей, Московским университетом и
консерваторией, галереей братьев Третьяковых и библиотекой Румянцевского
музея, Большим и Малым театрами, множеством торговых рядов, тьмой
трактиров, меблированных комнат, ресторанов, подворий.
  Московский городской голова внедрял в быт водопровод, канализацию, строил
новые Верхние торговые ряды, здание городской думы... Москва была
крупнейшим культурным центром, где появлялись на свет симфонии и оперы
Чайковского, романы Льва Толстого, рассказы Чехова, картины Левитана,
дворцы Шехтеля, где издавалшсь десятки журналов и газет, множились
тигюграфии и издательства...
  Однако, как мы знаем, наисильнейшее воздействие оказали на будущего вождя
другие источники вдохновения, а особенно писатель, создавший в царской
тюрьме роман под названием "Что делать?"...
  Неизвестно, останавливался ли Владимир Ульянов в Москве на пути в Питер,
чтобы осмотреть ее достопримечательности, и если задерживался, то на какой
срок. Обстоятельства складывались так, что вслед за старшими детьми в семье
устремился он за образованием в столицу империи.
  Первым проторил путь в университет Александр Ульянов, подававший большие
надежды в науке; в Питер проследовала и литературно - одаренная Анна
Ульянова. Старший брат, как известно, принял участие в покушении на
императора Александра III, к счастью, не удавшемся. За что был казнен
вместе с друзьями - заговорщиками, последовавшими тернистым путем "Народной
воли", державшей в страхе семью Романовых.
  В отличие от старшего брата и старшей сестры Владимир не поехал в
столицу, а поступил в Казанский университет, откуда его вскоре исключили за
участие в студенческих волнениях, выслав в родовое имение деда - Кокушкино,
под Казанью. Спустя год с небольшим, отсидевшись в деревне, после
неоднократных ходатайств с просьбой разрешить завершить высшее образование,
Владимир Ульянов, брат повешенного государственного преступника, получил на
это право. Выбор пал на Петербургский университет. Почему?
  В Петербурге решила учиться любимая Владимиром сестра Ольга, девушка
талантливая, подавшая в августе 1890 года прошение на Высшие женские курсы.
Девушех в университет по тогдашним правилам не принимали. В том же августе
приезжает в Питер и ее брат.
  На следующий год четыре раза наведывался он в университет, совершая
дальние путешествия с берегов Волти через Москву к берегам Новы. Вскоре
Ольга умирает от тифа. На Волховом кладбище появляется первая могила
Ульяновых.
  Поредевшая семья после кончины отца, казни брата, и, смерти сестры, после
отделения решившего жить в Петербурге Владимира, переезжает с Волги на
постоянное место жительства в Москву. Это событие произошло в конце лета
1893 года, когда пришла пора поступать в университет младшему сыну в семье
Дмитрию, выбравшему медицинский факультет университета.
  - Нам это все известно, - слышу раздраженные голоса тех, кто пикетирует
мавзолей В, И. Ленича. Но известно ли пикетчикам. многие из которых
перешагнули сегодня черту бедности, на чем основывалось благосостояние
семьи, обожаемого ими вождя? Чем обьяснить, что Ульяновы, оставшись без
кормильца, могли свободно переезжать из города в город - из Симбирска в
Казань, из Казани в Самару, из Самары в Москву, жить в хороших домах при
полном достатке на квартирах как зимих, так и летних?
  Это объясняется тем высоким положением, какое занимали в империи врачи и
учителя.
  Врачом (последняя должность - доктор Златоустовской оружейной фабрики)
был дед Александр Бланк, по специальности врач-хирург и акушер, по
призванию бальнеолог, знаток водолечения.
  Учителем был отец Илья Ульянов, служивший директором народных училищ
губернии, удостоившийся чина действительного статского советника (по табели
о рангах на штатской службе - приравнивался к чину генерала на военной
службе). Оба - отец и дед почти всем, что заработали, были обязаны только
себе. Жены их, естественно, не служили, занимались детьми. Бланк оставил
дочерям имение в Кокушкино, усадьбу с землей, домом.
  Илья Ульянов владел городской усадьбой в Симбирске. Продав ее, семья
могла купить хутор Алакаевку под Самарой, с домом и землей, где, как в
Кокушкино, жили и летом, и зимой.
  Придя к власти, внук Бланка и сын Ульянова обещал, что народный учитель
будет поставлен в Советской России в особое положение, в каком не пребывал
при самодержавии. Слово сдержал. Учитель и врач, библиотекарь и инженер,
артист и журналист, как любой интеллигент, оказались в числе наиболее
низкооплачиваемых трудящихся в социалистическом отечестве.
  Никто из советских учителей, врачей не мог мечтать о таком количестве
детей, о таком достатке, который имел провинциальный заводской врач Бланк и
провинциальный деятель народного образования Ульянов...
  Итак, в августе 1893 года коренные волжане Ульяновы стали надолго
москвичами, не испрашивая на то разрешения властей, не зная трудностей и
мучений с "пропиской". Вдова Мария Александровна Ульянова. жившая на пенсию
мужа, не только переезжала из города в город, но и давала блестящее
образование всем детям, которые (при платном обучении) занимались в
гимназиях, университетах и на высших женских курсах лучших городов.
  Первая московская квартира Ульяновых находилась в Большом Палашевском
(ныне Южинский) переулке, в надстроенном позднее верхними этажами старом
доме, невдалеке от Тверской.
  Неделю Владимир прожил с родными. Сохранился документ, подтверждающий
пребывание его в Москве, запись в книге регистрации читателей библиотеки
Румянцевского музея, относящаяся к 26 августа 1893 года:
  "Владимир Ульянов. Помощник присяжного поверенного. Б. Бронная, д.
Иванова, кв. 3". Как видим, здесь указан не переулок, а близкая к нему
Большая Бронная улица. Почему?
  Как полагают историки, адрес этот - мифический, выдуман читателем
библиотеки "в целях конспирации", так как точно известно, что родные его
тогда обитали в Большом Палашевском переулке. В другом месте он не
останавливался.
  Умерший своей смертью академик Петр Павлович Маслов, в юности примкнувший
к социал-демократам, участвовавший в революционном движении (отошел от
политики после Октября), познакомился с Владимиром Ульяновым как раз в 1893
году. Уже тогда Маспов поражен был целеустремленностью своего товарища,
сосредоточенной на одном пункте, сводившейся к "основной революционной
задаче", которая поглощала его ум и волю.
  Вспоминая молодость свою и Ленина, после его смерти, академик Маслов в
"Экономическом бюллетене" опубликовал в 1924 году воспоминания, где
приводится поразительное по откровенности размышление об отличительной
особенности характера молодого Ульянова:
  "Может быть, я ошибаюсь, - писал Петр Маслов, - но мне кажется, что на
все основные вопросы, которые можно поставить, его цельность дела дала бы
такой ответ: "Что есть истина?" - "То, что ведет к революции и победе
рабочего класса"; "Что нравственного?" - "То, что ведет к революции"; "Кто
друг?" - "Тот, кто ведет к революции"; "Кто враг?" - "Тот, кто ей мешает";
"Что является целью жизни?" - "Революция"; "Что выгодно?" - "То, что ведет
к революции".
  Такой вот моральный кодекс революционера. Из этой цитаты во многих
изданиях исключался вопрос, касающийся нравственности. И не случайно.
  Запись в регистрационной книге библиотеки - одно ив документальных
доказательств сформировавшейся в молодости безнравственности Ленина. Если
требовалось солгать "во имя революции", то тут же появлялась очередная
ложь, маленькая или большая. Сначала - из уст помощника присяжного
поверенного (адвоката), а в конечном счете - из уст главы правительства.
  В отличие от анкет, что заполняют сейчас читатели наших библиотек, та
старая, Румянцевская, содержала только три вопроса: фамилия, имя, отчество.
Профессия. Место жительства. Ни о партийность, ни о национальности, ни о
образовании. прочих подробностях дореволюционный формуляр не интересовался.
  Биографы Ленина, которые пытались выяснить его происхождение,
национальность предков - сурово наказывались. Так, на двадцать с лишним лет
была изъята из библиотек книга М. Шагинян "Семья Ульяновых", а сама она, по
ее признанию, "порядком пострадала" из-за того что открыла калмыцкое начало
в роде отца, чем воспользовались немецко-фашистские газеты в 1937 году. Как
выяснила писательница, бабушка Ленина со стороны отца "вышла из уважаемого
калмыцкого рода", кроме того, и в жилах русского деда Николая Ульянова
текла калмыцкая кровь.
  То, что фашистские газеты Германии придали этому обычному среди уроженцев
Волги факту некое значение и затрубили о нем в газетах, вполне понятно. На
то они фашисты, расисты, преступники.
  Но вот почему по инициативе казалось бы, интернационалиста,
марксиста-ленинца товарища Сталина и его соратников принимается решение ЦК
ВКП(б) от 5 августа 1938 года "О романе Мариэтты Шагинян "Билет по
истории", часть 1, "Семья Ульяновых", которое отправляет книгу Шагинян в
застенок спецхранов и на костер именно за это генеалогическое открытие?
Разве большевики - расисты?
  Попало тогда и вдове Ленина, которая, прочитав роман в рукописи, "не
только не воспрепятствовала его появлению, но, как сказано в решении,
всячески поощряла Шагинян по различным сторонам жизни Ульяновых и тем самым
несла полную ответственность за эту книжку". Вот такими безграмотными
невнятными словами, таким фиговым листком прикрывалась явная фашистская
нагота, сущность сталинско - большевистского партийного решения
относительно "поощрения по различным сторонам жизни Ульяновых".
  До недавних дней абсолютный запрет накладывался на генеалогические
исследования по линии деда Александра.
  Если крестьянское, русское прошлое Николая Ульянова биографам позволяли
описывать в мельчайших подробностях, то прошлое Александра Бланка
представлялось в самых общих словах. Достаточно посмотреть на стенд музея
В, И. Ленина в Москве, чтобы увидеть, как скрывается "не арийское"
происхождение деда по линии матери.
  Единственное, что позволили Шагинян, это сообщить "Александр Дмитриевич
Бланк был родом из местечка Староконстантиново Волынской губернии". Но
сказать, что именем Александр, как и отчеством Дмитриевич, дед Ленина
обзавелся на 21-м году жизни после крещения, принятия православия, а до
того его звали Израилем, писательница, под страхом изъятия книги,
проинформировать не могла.
  Изъяли в шестидесятые годы все документы из ленинградских архивов,
обнаруженные А. Перовым и М. Штейном, где сообщалось о желании братьев
Бланк перейти из иудейской в православную веру. Это позволило им поступить
в военно-медицинскую академию и получить всe права подданных российского
императора.
  - Мы вам не позволим позорить Ленина! - заявили одному из
первооткрывателей документов о происхождении деда вождя в Смольном.
  - А что, быть евреем позор? - спросил обескураженный историк.
  - Вам этого не понять, ответили номенклатурные ревнители чистоты
ленинской крови в штабе революции. Той самой революции, которая сулила всем
своим приверженцам свободу от всякого национального гнета. Сулить-то
сулила, да только практике многим выпускникам институтов и университетов,
заполняя анкеты, приходилось, при попытке занять высокую должность,
отвечать на пресловутый пятый пункт, после чего специалисты органов по
чистоте крови проводили специфические "изыскания" по обеим линиям. Если бы
таким любопытством обладали царские чиновники, если бы они
руководствовались при решении кадровых вопросов инструкциями, которые
разрабатывались на Старой и Лубянской площадях, - не видать бы нашему вождю
ни диплома юридического факультета, ни заграничного паспорта. Ведь у него
за рубежом, а также на петербургских кладбищах по линии матери покоились
десятки родственников с совсем не чистозвонными фамилиями: Гросшопф
(бабушка), Готлиб (прадедушка), Эстедт (прабабушка), то есть явно немцы и
прочие разные шведы. Ну, а что в далеком прошлом творилось по линии Израиля
Бланка - никто и не пытался узнать, не дай Бог...
  Сам же Владимир Ильич Ульянов родными языками называл русский и немецкий.
По национальности считал себя, естественно, русским, уроженцем Волги,
волжанином. Был потомственным дворянином, поскольку его отец, Илья Ульянов,
став действительным статским советником, получил права дворянина, которые
мог передавать по наследству...



Лев Колодный

  Цикл "Ленин без грима"

                            "Ульяновский фонд"

  Что известно о первом пребывании Владимира Ульянова в Москве, в Большом
Палашевском переулке?
  В воспоминаниях брата Дмитрия Ильича, продиктованных в старости,
говорится:
  "В Москве первая наша квартира была в Большом Палашевском переулке -
близко от Сытина переулка, район Большой и Малой Бронной, около Тверского
бульвара. Помню, что дом церковный. Тогда номера домов в Москве в ходу не
были, и я помню, что Владимир Ильич еще смеялся, говорил: "Что же Москва
еще номеров не ввела - дом купца такого-то или дом купчихи такой-то". Адрес
ему еще такой попался: "Петровский парк, около Соломенной сторожки". Он
возмущался: "Черт знает, что за адрес, не по-европейски".
  Таким обыденным было явление Ильича в Палашах, как постаромоскоески
назывался район Палашевских переулков, известный близостью к Тверской,
заурядными каменными строениями, среди которых несколько принадлежало
церкви Рождества Христова. Она стояла вблизи них, в Малом Палашевском
переулке (уничтожена после революции).
  После того как Ульяновы обосновались в Москве, Владимир Ильич стал
регулярно приезжать к родным: по праздникам и летом, когда семья
перебиралась на дачу.
  В начале 1894 года состоялось первое его публичное выступление в Москве,
свидетелем которого оказалось несколько десятков человек...
  По описанию участника этого нелегального собрания Владимира Бонч-Бруевича
можно представить, сколько усилий тратили тогдашние диссиденты, чтобы
замести следы, уйти от филеров.
  "Я в этот день принял все меры, чтобы явиться туда совершенно "чистым", -
пишет В. Д. Бонч-Бруевич в статье "Моя первая встреча с В. И. Лениным".
  Спустя битый час после конных и пеших перемещений наш конспиратор
произнес пароль и оказался в просторной квартире, где собралась большая
группа интеллигентов, решивших послушать реферат народника Василия
Воронцова.
  В группе собравшихся и увидел впервые Бонч-Бруевич своего будущего шефа
по службе в "рабоче-крестьянском правительстве".
  Это, по его словам, "был темноватый блондин с зачесанными немного
вьющимися волосами, продолговатой бородкой и совершенно исключительным
громадным лбом, на который все обращали внимание".
  Поразил он полемическим выступлением, длившимся минут сорок, поразил
памятью, способностью цитирования без бумажки. Естественно, что без бумажки
говорил он все это время.
  Своего оппонента, почтенного, пожилого писателя, молодой Петербуржец
наградил серией негативных эпитетов. Теорию его назвал "обветшалым
теоретическим багажом", "старенькой и убогой", а лично выступавшего обозвал
"господином почтенным референтом", который не имеет о марксизме "ни
малейшего понятия". Писатель не обиделся, даже оживился после столь
яростного обличения, поприветствовал Петербуржца, имени которого так же,
как все, не знал, более того, даже поздравил марксистов, что у них
появилась восходящая звезда, которой пожелал успеха.
  Вряд ли услышал эти слова покрасневший от волнения оппонент, поскольку,
как пишет В. Бонч-Бруевич, после выступления сразу же исчез из его поля
зрения. На то и конспиратор.
  Присутствовавшая на том собрании Анна Ильинична пригласила Бонча домой.
Соблюдая правила конспирации, молодые революционеры разошлись: Анна
Ильинична одним путем, Владимир Дмитриевич - другим, чтобы не привлечь
внимания охранки.
  Каково же было удивление Бонча, когда за семейным столом в квартире
Ульяновых он увидел Петербуржца, в тот семейный вечер так и не
представившегося гостю своим именем.
  Сидя за столом, будущий соратник и наперсник услышал впервые во время
оживленной беседы скептическое ленинское "гм, гм", которым выражалось
множество оттенков чувств, в частности ирония, сомнение, услышал также
известное нам всем обращение "батенька".
  - Расскажите-ка вы, батенька, - обратился якобы молодой будущий вождь к
столь же тогда молодому будущему управляющему делами советского
правительства, - что у вас здесь делается в Москве. Мне говорят, что вы
имеете хорошие социал-демократические связи. И, не спрашивая имени-отчества
Петербуржца, Бонч-Бруевич все взял да и рассказал, не таясь, вроде бы
отчитался о проделанной работе, хоть сам считал себя конспиратором, как мы
выдели, часами разгуливал по задворкам, чтобы не привлечь к себе внимание
полиции. Значит, было что скрывать.
  Только через год от Анны Ильиничны узнал "батенька" Бонч, что выступавший
против народника Воронцова блистательный Петербуржец не кто иной, как
Владимир Ульянов, ее родной брат. Десятки лет спустя, в 1923 году, получил
Бонч-Бруевич из бывшего полицейского архива фотографию донесения в
департамент полиции, где агентом охранного отделения подробно
описывалось... то самое тайное собрание на Арбатской площади, которое
состоятельные революционеры тщательно скрывали, колеся по Москве на
извозчиках. Агент, оказывается. все тогда и увидел, и услышал. Он
докладывал начальству:
  "Присутствовавший на вечере известный обоснователь теории народничества
писатель "В. В." (врач Василий Павлович Воронцов) вынудил своей
аргументацией Давыдова замолчать, так что защиту взглядов последнего принял
на себя некто Ульянов (якобы брат повешенного), который и провел эту защиту
с полным знанием дела".
  Как видим, московская полиция знала, кто скрывался под именем
Петербуржца, знала то, что скрывали от Бонч-Бруевича и собравшихся
слушателей. Узнала она вскоре точно и в каких отношениях состоял "некто
Ульянов" с повешенным Ульяновым...
  Владимир Ульянов предчувствовал, что московское выступление ему даром не
пройдет. Как вспоминает Анна Ильинична, ее брат "ругал себя", что
раззадоренный апломбом, с которым выступал народник "В. В.", ввязался в
полемику в недостаточно конспиративной обстановке. После того выступления
он "даже рассердился на знакомую, приведшую его на эту вечеринку, что она
не сказала ему, кто его противник".
  Кто эта "знакомая"? Из примечаний мемуаристки мы узнаем: М. П.
Яснева-Голубева,
  Она была на девять лет старше Петербуржца и раньше его, как народница,
вступила в революционное движение. В Самаре, где отбывала ссылку под
гласным надзором полиции, познакомилась в доме Ульяновых с Владимиром
Ильичем, который ей показался старше своих лет. Но понравились глаза,
"прищуренные, с каким-то особенным огоньком".
  Новый знакомый проводил молодую женщину домой. Такие провожания стали
традицией. Не ограничиваясь прогулками, заходил Владимир к Голубевой домой,
приносил, по ее словам, книги, читал вслух какие-то свои заметки. Подолгу
беседоввли, задушевно. О чем?
  - Часто и много мы с ним толковали о "захвате власти" - ведь это была
излюбленная тема у нас, якобинцев. (Якобинкой Голубева считала себя и своих
единомышленников). Насколько я помню, Владимир Ильич не оспаривал ни
возможности, ни желательности захвата власти...
  Владимир Ильич пытался научить Голубеву игре в шахматы, но не преуспел.
Зато сумел изменить ее взгляды, из якобинки сделал единомышленницей,
марксисткой, время на это было, после каждого посещения семьи Ульяновых,
как писала спустя сорок лет Голубева, "Владимир Ильич неизменно шел меня
провожать на другой конец города".
  Именно Мария Петровна не только привела Петербуржца на вечеринку-диспут
на Арбатской площади, но и устроила конспиративную встречу его с двумя
товарищами. Произошла встреча эта на Малой Бронной улице в квартире ее
сестры, бывшей замужем за частным приставом,
  По делам службы он часто отлучался из дому. Предполагалось, что во время
посещения квартиры конспираторами его не будет. Два товарища по какой-то
причине запоздали. Зато неожиданно заявился среди дня хозяин дома, и с
московским гостеприимством пригласил за стол отобедать и сестру жены, и ее
спутника. Тот было начал отказываться, но перед напором радушного пристава
не устоял, сел за сервированный стол.
  "И вот. - читаем в книге "Ленин в Москве и Подмосковье", - Владимир Ильич
пошел с Марией Петровной обедать вместе с приставом. Хозяин, не зная,
конечно, с кем он имеет дело, был воплощенной любезностью...".
  Возможно, пристав размечтался, что угощает обедом будущего
родственника...
  Вскоре дороги Ульянова и Голубевой разошлись. "Якобинка". пойдя за своим
самарским знакомым, в конечном счете очутилась в стане большевиков, после
Октября попала в органы ЧК и аппарат ЦК. Год ее смерти - 1936-й...
  ...В рождественские дни 1894 года Москва принимала съезд врачей и
естествоиспытателей. Вместе с ними Владимир Ульянов заседал мирно в Актовом
зале университета на Моховой, где обсуждались проблемы статистики. В те
январские дни участники съезда и позаседали, и погуляли в первопрестольной.
заполняя рестораны, клубы.
  Побывал тогда Владимир Ильич на квартире молодого врача А. Н. Винокурова,
входившего в "шестерку", уже упоминавшуюся марксистскую группу в Москве,
рекомендовал товарищам "быстрее переходить от пропаганды марксизма в
кружках к злободневной политической агитации среди широких масс рабочего
класса".
  И уехал в Питер, где заимел. свой кружок "Союз борьбы за освобождение
рабочего класса".
  Вернулся вскоре в Москву Петербуржец на другой праздник - масленицу, в
конце февраля, о чем нет упоминания в первом томе "Биохроники", но есть - в
мемуарах врача С. Мицкевича, члена "шестерки".
  "Приезжал он еще раз в эту зиму, помнится, в конце февраля, на масленицу,
я виделся с ним, ходили опять к Винокурову, там же встретили А. С.
Розанова, марксиста, приехавшего из Нижнего".
  Съездил Петербуржец из Москвы в Нижний... В Нижнем Владимир Ульянов успел
побывать и в январе того же года.
  На какие деньги?
  Как видно из "Биохроники", переехав из Самары в Питер, совершая оттуда
наезды в Москву и другие города, Петербуржец, будучи присяжным поверенным,
не тратил время на заседания в суде, на защиту крестьян и мещан,
обвинявшихся в разного рода кражах, а именно на таких главным образом
уголовных делах специализировался молодой юрист после получения диплома,
начав было службу Фемиде, За что получал гонорары, и неплохие, но
адвокатурой занимался Владимир Ильич в Самаре.
  На какие средства жил Петербуржец осенью 1893-го, весь 1894-й и 1895 год
- до ареста, когда перешел полностью на казенное содержание? За чей счет
ездил наш герой по городам?
  Этот вопрос никогда не освещается советскими биографами, никогда. Впервые
осмелился его коснуться, будучи за кордоном, Николай Владиславович
Вольский, он же Валентинов.
  Родился этот литератор в городе Моршанске Тамбовской губернии, в семье
предводителя дворянства. Круто разошелся с семьей, увлекся марксизмом, а в
1904 году познакомился с Ульяновым, стал его единомышленником. Затем резко
размежевался с ним по философским вопросам, хотя остался до конца дней
социалистом.
  После революции 1917 года жил в России, редактировал "Таргово -
промышленную газету", выходившую в советской Москве. В 1930 году выехал за
границу на дипломатическую работу. И не вернулся на родину, осознав, что
его ждет Лубянка, смерть. Валентинову мы обязаны несколькими замечательными
книгами.
  О бывшем учителе он написал несколько документальных сочинений: "Встречи
с Лениным" (Лондон, 1969), "Ранние годы Ленина" (Анн-Абор, США, 1969) и
"Малоизвестный Ленин" (Париж, 1972).
  В последней из названных книг Валентинов первый, очевидно, ответил на
такой существенный вопрос: из каких источников Ленин брал деньги, нигде не
работая, не получая зарплаты, Особенно в те годы, когда еще не возглавлял
партии, не черпал суммы в партийной кассе, пополнявшейся разными
источниками, как мы теперь знаем, не всегда кристально чистыми, порой
кровавыми.
  В советские годы, рассказывая рабочим и крестьянам о жизни брата, его
старшая сестра Анна Ильинична Ульянова-Елизарова сочинила "Воспоминания об
Ильиче", а также биографию "В, И. Ульянов (Н. Ленин), краткий очерк жизни и
деятельности".
  Она, в частности, объяснила, почему именно после Самары семья Ульяновых
разделилась: мать и дети переехали в Москву, а Владимир - в Питер.
  "...ему не захотелось основаться в Москве, куда направилась вся наша
семья вместе с поступающим в Московский университет братом Митей. Он решил
поселиться в более живом, умственном и революционном также центре - Питере.
Москву питерцы называли тогда большой деревней, в ней в те годы было еще
много провинциального, а Володя был уже по горло сыт провинцией. Да,
вероятно, его намерение искать связи среди рабочих, взяться вплотную за
революционную работу заставляло его также предпочитать поселиться
самостоятельно, не в семье, остальных членов которой он мог бы
компрометировать".
  Итак, главная причина - жить в Питере, а не в Москве - состояла в том,
что первопрестольная казалась тогда Владимиру Ильичу "большой деревней".
Жить в деревне, даже в большой, дешевле... Но материальные обстоятельства
Владимира Ульянова не волновали. Почему?
  В книге "Детские и юношеские годы Ильича" Анна Ильинична, обращаясь к
"внучатам Ильича", поведала им, что после смерти отца в 1886 году "вся
семья жила лишь на пенсию матери, да на то, что проживалось понемногу из
оставшегося после отца". То есть дала понять: семья нуждалась.
  Дети, читая эту книгу, конечно, верили тете Ане. Но те дети, которым
удалось посетить доммузей в бывшем Симбирске. могли засомневаться в
мифической нужде Ульяновых даже после кончины кормильца. Я был свидетелем
сцены, когда после посещения двухэтажного дома некий мальчишка-экскурсант
выговаривал отцу, который привел его в музей: "А ты говорил, что Ленин из
бедной семьи".
  Подобного дома нет в нашей стране сегодня ни у одного учителя, ни у
одного врача, инженера, рабочего, офицера, чиновника!.. Такой возможности
их как раз лишил бывший житель усадьбы на Московской улице, той самой, где
сегодня музей.
  Общеизвестно, что мать Ленина Мария Александровна получала после кончины
Ильи Николаевича Ульянова пенсию от государства в сумме 100 рублей. По
нынешним временам сколько это, трудно сказать, особенно в годы невиданной
прежде инфляции. Но известно, что самые лучшие сорта мяса, рыбы, масла
стоили в Российской империи копейки за фунт...
  Но ста рублей в месяц не хватило бы на покупку хутора, лошади, мельницы,
на поездки за границу, на переезды из города в город, на учебу детей в
гимназии и университете...
  Именно такая жизнь семьи Ульяновых началась после кончины Ильи
Николаевича. Что же в таком случае "проживалось понемногу из оставшегося от
отца"?
  Как выяснил биограф Ленина Валентинов, у отца имелись не только личные
сбережения, хранившиеся в банке, но и некое наследство, завещанное покойным
одиноким братом.
  Деньги, полученные после продажи симбирского дома, вместе с этими
банковскими суммами образовали некий "ульяновский фонд". Он-то и позволял
большой семье не только арендовать многокомнатные квартиры, но и купить
хутор под Самарой, которым семья владела до 1897 года.
  Марии Александровне принадлежала также часть имения в Кокушкино, о
котором непременно упоминают биографы вождя.
  Хутор Алакаевка, 83,5 десятины земли, купили за 7500 рублей. Хозяйством
молодой Владимир Ильич не захотел заниматься, чтобы не вступать в конфликт
с крестьянами. Конфликтовать было из-за чего. На всю деревню, на 34
крестьянских двора приходилось 65 десятин, намного меньше, чем на одну
семью Ульяновых. Землю они сдавали в аренду предпринимателю, а уж тот
отстегивал каждый год, в зависимости от урожая, некий доход, о котором ни
Анна Ильинична, никто другой из семьи Ульяновых не пишет.
  Упоминает об этом источнике и других финансовых основах семьи Владимир
Ильич в письме к матери, относящемся как раз к тому времени, когда семья
обосновалась в Москве, а он зажил самостоятельно в Питере:
  "Напиши, в каком положении твои финансы, - обращается к Марии
Александровне сын в октябре 1893 года, - получила ли сколько-нибудь от
тети? Получила ли сентябрьскую аренду от Крушвица, много ли осталось от
задатка (500 р.) после расходов на переезд и устройство?"
  Как видим, молодой хозяин все держал в голове. Упомянутая тетя управляла
имением Кокушкино, частью которого владела и ее сестра, Мария
Александровна; упомянутый Крушвиц арендовал хутор Алакаевку и получал
деньги с крестьян, которые затем пересылал владелице. все той же Марии
Александровне. Она в свою очередь исправно переводила деньги сыну.
  "Попрошу прислать деньжонок: мои подходят к концу, - уведомлял
новоявленный петербуржец мать... Оказалось, что за месяц с 9/IХ по 9/Х
израсходовал всего 54 р. 30 коп. не считая платы за вещи (около 10 р.) и
расходов по одному судебному делу (тоже около 10 р.)..."
  То есть за месяц ушло на житье в столице 74 рубля. Вся пенсия за отца,
как уже говорилось, равнялась 100 рублям. Значит, чтобы помогать сыну Мария
Александровна должна была иметь на расходы каждый месяц не сто рублей, а в
несколько раз больше.
  Тщательно затушевывая материальную сторону жизни Ульяновых, изображая ее
в красках серых, Анна Ильинична вскользь упоминает о заработке брата.
падающем на то время, когда он писал матери письмо с просьбой "прислать
деньжонок".
  "Осенью 1893 года Владимир Ильич переезжает в Петербург, где записывается
помощником присяжного поверенного к адвокату Волкенштейну. Это давало ему
положение, МОГЛО ДАВАТЬ ЗАРАБОТОК, (Выделено мною, - Л. К.). Несколько раз,
но кажется все в делах по назначению. Владимир Ильич выступает защитником в
Петербурге".
  Могло давать. Но не давало.
  "Биохроника" документально доказывает, что все свободное время, с утра до
поздней ночи, уходило у Петербуржца на чтение классиков марксизма на
русском языке и в оригинале на немецком языке, других
политико-экономических сочинений. Вместо общения с клиентами собеседует
Ульянов с новоявленными марксистами, посещает кружок студентов-технологов,
выступает с рефератом, пишет статьи, ведет переписку с единомышленниками...
И пишет собственное сочинение,
  В начале лета. взяв рукопись. Владимир Ульянов уезжает из Питера в
Москву, чтобы провести лето в кругу семьи на даче. Под Москвой...


Лев КОЛОДНЫЙ.

  Цикл "Ленин без грима"

                          Под псевдонимом "Ильин"

  Заканчивался год 1895-й.
  Это значит, что на земле Владимир Ильич Ульянов прожил уже четверть века.
Его сверстники по симбирской гимназии, Казанскому и Петербургскому
университетам служили, произносили речи в судах, делали карьеру на
государственной и частной службе, заводили собственное дело.
  Помощник присяжного поверенного Ульянов шел к цели жизни иным путем. Под
именем Николая Петровича появлялся в разных концах Петербурга в квартирах,
где его поджидало по нескольку рабочих - слушателей кружков. И часами вел
пропаганду марксизма.
  Революция. - говорил лектор одному из единомышленников, вернувшись из-за
границы, - предполагает участие масс. Но ее делает меньшинство".
  Это "меньшинство" он впоследствии назовет "профессиональными
революционерами", чье занятие - исключительно дела партийные,
революционные, конспиративные.
  Такую жизнь профессионального революционера и вел Николай Петрович уже
тогда, до первого ареста.
  "Революция - не игра в бирюльки",- говорил он студенту Михаилу Сильвину,
слушателю кружка, а другому - рабочему слушателю кружка, Владимиру Князеву
посоветовал не увлекаться развлечениями: "Я слышал, что вы любите ходить на
танцы, но это бросьте - надо работать вовсю".
  Что же касается собственных заработков, то признавался другому слушателю
кружка, что работы, в сущности, никакой нет, что за год, если не считать
обязательных выступлений в суде, он не заработал даже столько, сколько
стоит помощнику присяжного поверенного выборка документов.
  На какие деньги при таком отношении к службе жил помощник присяжного
поверенного Ульянов, мы уже знаем. Но где брались средства для печатания
его книги на гектографах, где нашлись деньги на печатание листовок, издание
газеты, которую было подготовили в Петербурге молодые марксисты?
  - Надо обязать членов партии вносить членские взносы, устраивать лотереи
и пользоваться всеми возможными источниками для добывания денежных средств,
- поучал Николай Петрович портового рабочего Владимира Князева, которому
помогал как адвокат отсудить наследство покойной бабушки.
  Известно, что во время забастовки на фабрике Тopнтoнa в Питере в ноябре
Ленин вместе с товарищем посетил рабочего Меркулова и вручил ему 40 рублей
для передачи семьям арестованных.
  Откуда они появились у питерских марксистов, ведь не из гонораров за
непроизносимые адвокатские речи, не из переводов матери Марии
Александровны? Очевидно, кто-то из состоятельных студентов - слушателей
кружков дал из своих личных средств.
  Тогда, в 1895-м. до "всех возможных источников добывания денежных
средств" дело не дошло. В тот момент, когда питерские марксисты,
объединившись. в "Союз борьбы за освобождение рабочего класса", вот-вот
должны были выпустить первый номер газеты под названием "Рабочее дело", вот
тогда столичная полиция решает, что пора зту "песню прекратить". И
производит аресты.
  В ночь с 8 на 9 декабря Владимир Ульянов вместе с товарищами по "Союзу
борьбы" взят под стражу, становится жильцом камеры N 193 дома
предварительного заключения.
  Тюремную камеру заключенный превращает в рабочий кабинет, пишет "Проект
программы социал - демократической партии", заказывает книги в тюремной
библиотеке. С их помощью, отмечая буквы точками и штрихами, устанавливает
связь с соседями. Занимается гимнастикой, пишет письма. Наконец, приступает
к большой работе"Развитие капитализма в России". Поэтому просит родных
прислать ему нужные книги. Просит купить чемодан, похожий на тот, который
он привез из-за границы, но без двойного дна, опасаясь, что полиция
вернется к давнему эпизоду, задним числом уличит его в транспортировке
нелегальной литературы.
  Родные бросаются на помощь. В Питер приезжают мать, сестры Анна
Ильинична, Мария Ильинична...
  "Мать приготовляла и приносила ему три раза в неделю передачи, - пишет
Анна Ильинична, - руководствуясь предписанной специалистом диеты, кроме
того, он имел платный обед и молоко".
  Молоком этим подследственный исписывал страницы тюремных книг, затем этот
текст прочитывался, перепечатывался на воле.
  Чтобы писать молоком, Владимир Ильич делал чернильницы из хлеба. Когда
надзиратель усиливал наблюдение - он их съедал, отправляя в рот за день по
нескольку таких чернильниц о чем со смехом рассказывал родным на
свиданиях.
  Книги, свежие журналы - все было под рукой, в камере. Передачи, свидания
разрешались все время, еда приносилась самая изысканная.
  Свою минеральную воду я получаю и здесь, мне приносят ее из аптеки в тот
же день", - писал заключенный вскоре после ареста.
  Интересно, есть ли сегодня в какой-нибудь из петербургских аптек хоть
какая-нибудь минеральная вода? Можно ли в магазине купить парное молоко?
Даже за хлебом требуется порой выстоять очередь...
  Короче говоря, когда спустя год неторопливое казенное следствие по делу
"Союза борьбы" закончилось, то безо всякого суда (вот он, явный произвол
царизма) было обьявлено решение о высылке Владимира Ульянова на три года в
Восточную Сибирь. Владимир Ильич не без сожаления даже воскликнул,
обращаясь к Анне Ильиничне:
  - Рано, я не успел еще материалы собрать.
  Другая сестра, Мария Ильинична, свидетельствует:
  "И как это ни странно может показаться, хорошо в смысле его желудочной
болезни повлияло на него и заключение в доме предварительного заключения,
где он пробыл более года. Правильный образ жизни и сравнительно
удовлетворительное питание (за все время своего сидения он все время
получал передачи из дома) оказали и здесь хорошее влияние на его здоровье.
Конечно, недостаток воздуха и прогулок сказался на нем - он сильно
побледнел и пожелтел, но желудочная болезнь давала меньше себя знать, чем
на воле".
  Такая была царская карательная система задолго до первой русской
революции, до "Манифеста" о свободах. Ну, а какую систему в тюрьмах и
следственных изоляторах установила ленинская "рабоче - крестьянская
власть", когда ее возглавил бывший узник камеры N 193, ныне каждый хорошо
знает.
  В ссылку Владимир Ульянов получил разрешение ехать без конвоя, своим
ходом, свободно. По пути из Питера остановился на несколько дней в феврале
1897 года в Москве, где тогда все еще жила семья Ульяновых. На сей раз она
квартировала в районе Арбата, на Собачьей площадке. в красивом деревянном
особняке. Это был пятый из известных краеведам московский адрес Ульяновых
за три с половиной года пребывания в городе.
  Эту арбатскую квартиру никто из Ульяновых не описал. По всей вероятности,
она была такая же. как обычно. С отдельными комнатами для каждого члена
семьи, общей столовой, с роялем, который следовал за Марией Александровной
повсюду, куда бы она ни переезжала. Со столом, покрытым белоснежной
крахмальной скатерью.
  "Помню простую обстановку квартиры Ульяновых, просторную столовую, где
стоял рояль и большой стол, покрытый белой скатерью"...
  Это описание очевидца относится к квартире в Самаре, но такой же интерьер
формировался постоянно везде, где селилась большая, дружная семья.
  Такая простота с роялем обеспечивалась довольно стабильно много лет, хотя
помощи от старшего сына матери никогда ждать не приходилось. Да никто в ней
не нуждался. Наоборот. каждый член семьи Ульяновых был готов оказать всегда
помощь дорогому и талантливому Владимиру, не считаясь со временем,
издержками на покупку дорогих книг, диетической еды, чемодана с двойным
дном и тому подобных вещей.
  Что касается довольно частых переездов с квартиры на квартиру, то это
была в принципе обычная практика московской жизни для многих состоятельных
людей, когда они предпочитали арендовать жилье, не покупая собственные
дома. Так поступала, например, мать Александра Пушкина, менявшая квартиры
по нескольку раз в год. Так делала семья писателя Аксакова, когда
возвращалась осенью из собственной усадьбы в Абрамцеве зимовать в
первопрестольную. Так, мы видим, практиковали Ульяновы, выбирая, что
удобнее и лучше...
  Спустя три года после окончания ссылки, отдохнувший от суеты столичной
жизни, надышавшийся свежим воздухом, накатавшийся на коньках и на лыжах,
наохотившийся в тайге, наевшийся свежайшим мясом, сибирскими пирожками,
молодой революционер с женой вернулся из неволи в Москву. С вокзала
отправился домой, не на Арбат, Собачью площадку, а в другой район Москвы. О
чем впереди...
  К слову сказать, о существовании телятины, как товара, я узнал не из
витрин московских магазинов, за которыми наблюдаю лет сорок, а из чтения
воспоминаний Надежды Константиновны о пребывании в ссылке, в Шушенском. Эти
воспоминания давно поразили мое воображение, думаю, что также сильно
воздействуют они сегодня на читателей, поскольку Надежда Константиновна,
когда писала после смерти Ильича мемуары, не предполагала, что вместо
обещанного им коммунизма настанет время, когда жизнь осужденных в царской
ссылке будет казаться нам пребыванием в санатории за казенный счет.
  Сначала процитирую эпизод, где рассказывается о том, как Владимир Ильич
занимался для души адвокатской практикой. не имея на то право, как
ссыльный, давал юридические советы шушенским крестьянам и при этом узнавал
разные житейские истории, изучал таким образом экономическую сторону жизни
сибирского села.
  "Раз бык какого-то богатея забодал корову маломощной бабы (как видите,
даже в мельчайшем бытовом эпизоде не покидает мемуаристку, Надежду
Константиновну, классовый подход. - Л. К.). Волостной суд приговорил
владельца быка заплатить бабе десять рублей. Баба опротестовала решение и
потребовала "копию" с дела.
  - Что тебе копию с белой коровы, что ли? - посмеялся над ней заседатель.
Разгневанная баба побежала жаловаться Владимиру Ильичу. Часто достаточно
было угрозы обижаемого, что он пожалуется Ульянову, чтобы обидчик уступил".
  Теперь, когда мы получили некоторое представление, какую роль играл в
шушенской жизни ссыльного некий "заседатель", вершивший волостной суд,
приведу другой эпизод, где этот же человек выступает не как юридическое
лицо, а как эксплуататор, торговец, по отношению к ссыльному.
  Итак, цитирую.
  "Заседатель" - местный зажиточный крестьянин - больше заботился о том,
чтобы сбыть нам телятину, чем о том, чтобы "его" ссыльные не сбежали.
Дешевизна в этом Шушенском была поразительная, Например, Владимир Ильич за
свое "жалованье" - восьмирублевое пособие - имел чистую комнату, кормежку,
стирку и чинку - и то считалось, что дорого платит. Правда, обед и ужин был
простоват - одну неделю для Владимира Ильича забивали барана, которым
кормили его изо дня в день, пока всего не съест; как съест - покупали на
неделю мяса, работница во дворе в корыте, где корм скоту заготовляли,
рубила купленное мясо на котлеты для Владимира Ильича, тоже на целую
неделю. Но молока и шанег было вдоволь и для Владимира Ильича, и для его
собаки, прекрасного гордона - Женьки, которую он выучил и поноску носить, и
стойку делать, и всякой другой собачьей науке. Так как у Зыряновых (хозяева
избы в которой жил ссыльный. - Л. К.) мужики часто напивались пьяными, да и
семейным образом жить там было во многих отношениях неудобно, мы
перебрались вскоре на другую квартиру - полдома с огородом наняли за четыре
рубля. Зажили семейно. Летом некого было найти в помощь по хозяйству. И мы
с мамой воевали с русской печкой. Вначале случалось. что я опрокидывала
ухватом суп с клецками, которые рассыпались по исподу. Потом привыкла. В
огороде выросла у нас всякая всячина - огурцы, морковь, свекла, тыква;
очень я гордилась своим огородом. Устроили мы во дворе сад - съездили мы с
Ильичем в лес, хмелю привезли, сад соорудили. В октябре появилась
помощница, тринадцатилетняя Паша, худущая. с острыми локтями, живо
прибравшая к рукам все хозяйство".
  Так вот, припеваючи ("...Владимир Ильич очень охотно и много певший в
Сибири..." - это тоже из воспоминаний Н. К. Крупской) жили ссыльные там,
где сегодня днем с огнем не найти ни по дешевке, ни за большие деньги всего
того, что так хорошо описала Надежда Константиновна. Слова Крупской
дополняет интерьер дома в Шушенском, где ныне находится один из
многочисленных музеев Ленина. Квартиру нашего будущего вождя в сибирском
доме вдовы Петровой видели многие.
  ...По стенам комнаты, где поселились молодые, стоят кровати, книжный
шкаф, массивная конторка, стол, стулья, тумбочка. кресло... В такой
обстановке, при крепком рубле, позволявшем за копейки покупать телятину,
осетрину, за десять рублей корову, заканчивает Ленин монографию "Развитие
капитализма в России. Процесс образования Внутреннего рынка для крупной
промышленности". Пишет статьи, где доказывает необходимость построения
партии, которая должна во главе рабочего класса разрушить до основания этот
самый рынок и построить новое общество без "богатеев", без "маломощных
баб", без "заседателей", так плохо надзиравших за ссыльным, норовивших
сбыть по дешевке ему свою телятину.
  Из мемуаров Крупской и многих других революционеров создается
впечатляющая картина царской ссылки, испытанной тысячами противников
самодержавия. Своих политических врагов режим отправлял на жительство в
места "не столь отдаленные" нередко без охраны, за казенный счет. Получал
каждый по 8 рублей жалованья в месяц. Никто не принуждал отрабатывать эти
приличные деньги на лесоповале, на "химии", в рудниках и так далее. За
восемь рублей ссыльные могли не только снимать нормальное жилье, но и
питаться так, как сегодня не снится нам, свободным гражданам, семьдесят лет
пытавшимся безуспешно претворить в жизнь заветы Ильича. А именно:
регулярно, каждый день, потреблять телятину, объедаться клецками, бараньими
котлетами, шаньгами и прочими сибирскими блюдами, дополняя мясо, рыбу
овощами из собственного огорода, нанимая прислугу в помощь жене.
  Никаких при этом зон, лагерей, колючей проволоки, собак, чекистов,
вертухаев, сексотов. шмонов и прочих большевистских изобретений и
прелестей, никаких!
  Как же так вышло, что блестяще образованный юрист, пройдя такие ссыльные
университеты, и его соратники, интеллектуалы, испытавшие царскую ссылку,
создали невиданный в истории по жестокости "Архипелаг ГУААГ"? Загадка века,
не иначе. Человек, который в Шушенском по вечерам "обычно читал книжки по
философии - Гегеля, Канта, французских материалистов, а когда очень устанет
- Пушкина, Лермонтова. Некрасова", стало быть, философски образованный,
напряженно постоянно думающий о всеобщих законах развития природы и
общества, воспитанный на шедеврах русской (лучшей в мире) литературы,
именно он - автор 58-й чудовищной статьи советского Уголовного кодекса.
Именно Владимир Ильич - автор "расстрельных" статей, требовавший
ужесточения наказаний за инакомыслие, организатор первых в истории XX века
концлагерей для сограждан. Сомневающихся в моих словах - отсылаю к 45-му
тому Полного собрания сочинений В. И. Ленина, где напечатаны его
"совершенно секретные" письма "т. Курскому", появившиеся в том последнем
году, когда еще он мог водить пером по бумаге, незадолго до полного
паралича. Этот т. Курский был наркомом юстиции. Вот ему-то умиравший Ильмч
приказал к шести статьям Уголовного кодекса РСФСР, предусматривавшим за
политическую деятельность высшую меру наказания, то есть расстрел, с 58 по
63 статьи, прибавить еще пять, с 64 по 69, завещав "расширить применение
расстрела... По всем видам деятельности меньшевиков, с-р (то есть
социалистов-революционеров. - Л. К,) и т. п.". Значит, убивать тех
партийцев, с кем вождь отбывал срок в сибирской ссылке,,, В письмах к т.
Курскому Ленин предстает в полный рост - безо всякого коммунистического
грима. Карателем.
  ...В феврале 1900 года срок ссылки кончился. По дороге из Сибири
(конечный пункт следования - Псков, где полагалось жить недолго после
ссылки. - Л. К.) Владимир Ильич нелегально заезжает в Москву, к родным.
  В Подольске встретил его младший брат Дмитрий, отбывавший в этом
подмосковном городе свой срок ссылки. Успел и он попасть под надзор
полиции.
  "Нашел его в вагоне третьего класса дальнего поезда,- пишет Дмитрий
Ульянов, - Владимир Ильич выглядел поздоровевшим, поправившимся, совсем,
конечно, не так, как после предварилки". (Имеется в виду дом
предварительного заключения. - Л. К.).
  "Мы жили в то время на окраине Москвы у Камер-Коллежского вала, по
Бахметьввской улице, - дополняет рассказ брата сестра Анна Ильинична.
  Увидев подъехавшего извозчика, мы выбежали все на лестницу встречать
Владимира Ильича. Первым раздалось горестное восклицание матери: "Как же ты
писал, что поправился? Какой же ты худой!"
  Не успело утихнуть радостное возбуждение (как теперь пишут - эйфория) от
долгожданной встречи, как дорогой Володя захлопотал о своем, о
революционном деле, отправив младшего брата на почту, чтобы дать телеграмму
дорогому товарищу, каким являлся для него в те дни Юлий Мартов (будущий
непримиримый враг), с которым вместе намеревался выпускать за границей
общерусскую газету, строить партию нового типа...
  "Смело, братья, смело, и над долей злой Песней насмеемся удалой", -
распевал в те дни Владимир Ильич песню, сочиненную Мартовым, не чуравшимся
придумыванием песен.
  Пелись тогда и другие революционные песни, сочиненные другим ссыльным
Глебом Кржижановским: "Беснуйтесь, тираны!". "Вихри враждебные"...
  Мелодии к ним Владимир Ильич и младшая сестра подбирали на семейном
рояле, который, как видим, наличествовал и на Бахметьевской улице, на
окраине.
  Нелегальное появление Ульянова в Москве не осталось незамеченным
"недреманным оком" полиции.
  Небезызвестный начальник московского охранного отделения Зубатов доносил
"совершенно секретно":
  "...в здешнюю столицу прибыл известный в литературе (под псевдонимом
Ильин) представитель марксизма Владимир Ульянов, только что отбывший срок
ссылки в Сибири, и поселился, тоже нелегально, в квартире сестры своей Анны
Елизаровой, проживающей в доме Шаронова, по Бахметьевской улице, вместе с
мужем своим Марком Елизаровым и сестрой Марией Ульяновой (все трое состоят
под надзором полиции)".
  По всей вероятности, тогда охранка марксистов особенно не опасалась,
никаких мер в отношении нарушившего предписание Владимира Ульянова не
приняла, дала ему возможность пожить у родных в Москве.





Лев Колодный

  Цикл "Ленин без грима"

                              С двойным дном

  Итак, отвоевав изрядно с народниками на страницах будущей книги "Что
такое "друзья народа", ее молодой автор сложил в стопку рукопись монографии
и с сознанием исполненного долга отправился из Питера Москву.
  Он заслужил право на отдых, и таковой представился впервые не на берегах
родной Волги, в глуши под Казанью, в родовом Кокушкине, не на собственном
хуторе под Самарой, где обычно собиралась летом дружная семья, а в
неведомых Кузьминках, близ подмосковной станции Люблино Курской железной
дороги.
  На этой дороге работал Марк Елизаров, муж Анны Ильиничны вместе с двумя
сослуживцами снял он на три семьи дачу в лесной местности, удобно связанной
с Москвой.
  ...Видел я двухэтажный старинный дом в Кузьминках, на фасаде которого
долгое время висела мемориальная доска, сообшая прохожим, что именно здесь
проживал летом 1894 года Владимир Ильич Ленин. Рядом с особняком в лесу
располагались другие дачи, арендованные на дето москвичами. Местность эта
издавна считаталась дачной, находилась вблизи знаменитых подмосковных
усадеб "Кузьминки" и "Люблино", изобиловала ягодами, грибами, каскадами
прудов.
  Вслед за водружением в тридцатые годы мемориальной доски, в шестидесятые
годы прозошла полная музеефикация всего здания стараниями
энтузиастов-краеведов, во главе которых стоял старый большевик
Бор-Раменский, кандидат исторических наук, узник советских лагерей.
Однажды, лет так двадцать тому назад, он пригласил меня в Кузьминки
взглянуть на дело рук своих. Было ветерану партии что показать, чем
гордиться: двухэтажный особняк превратился по существу в еще один
мемориальный дом-музей Ленина, причем первый - в пределах новых границ
Москвы, куда вошли некогда подмосковные Кузьминки и Люблино.
  Не жалея времени, сил, средств, при помощи Московского горкома партии и
государственных музеев энтузиастам удалось раздобыть множество натуральных
вещей конца XIX века, книг, заполнить ими просторные стены. Я тогда написал
об этом музее очерк. Еще бы, именно на кузьминской даче вождь завершил
книгу, которую толкователи ленинизма признают "подлинныминным манифестом
революлюционной социал-демократии". Именно этот манифест заканчивался
возвышенными словами: "...русский РАБОЧИЙ, поднявшись во главе всех
демократических элементов, свалит абсолютизм и поведет РУССКИЙ ПРОЛЕТАРИАТ
(рядом с пролетариатом ВСЕХ СТРАН) прямой дорогой открытой политической
борьбы к ПОБЕДОНОСНОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ".
  Вот уже когда пролетариям соседнего с дачей Люблинского
литейно-механического и всех других заводов была уготована роль авангарда в
задуманной в голове молодого дачника мировой встряске.
  Таким образом, белая дача в Люблино стала объектом музейного показа,
местной достопримечательностью. К ней проторили тропу экскурсанты,
благоговейно взиравшие на простую металлическую кровать, заправленную
тонким одеялом, стул и стол под настольной лампой с зеленым абажуром...
Здесь вроде бы допоздна горел свет, здесь будущий вождь писал свои
сочинения, переводил Энгельса, брошюру Каутского "Основные положения
Эрфуртской программы", на этой даче наш вождь учился печатать на машинке,
прочем непременно быстро.
  И вдруг в один черный для энтузиастов день музей тихо прикрыли. Экспонаты
куда-то увезли. Как мне рассказывал опечаленный Бор-Раменский, доживавший
свой век в интернате для ветеранов, именно он обнаружил в архиве документы,
удостоверявшие. что семья Ульяновых жила не на этой, а на другой, не
сохранившейся даче.
  Так, с одной иллюзией, связанной с Лениным, было покончено. Старые
большевики, такие, как Бор-Раменский, участники революции и гражданской
войны, отсидевшие по два десятка лет в родных советских тюрьмах и лагерях,
до последнего вздоха верили, что в эти самые лагеря они попали случайно, по
некой исторической ошибке, по злой воле предателя Сталина, изменившего
великому делу Ленина.
  - А наш Ильич - человек гениальный, он не виноват в лагерях, - считал
Бор-Раменский и внушал эту мысль мне, молодому тогда члену партии.
  Ему хватило мужества и честности признаться в ошибке, которую разделили с
ним партийные инстанции, давшие "добро" на открытие музея. Но докопаться до
истоков трагедии собственной загубленной жизни и своего поколения не смог.
  На этой ли, на другой ли даче, но именно в Кузьминках автор монографии
"Что такое "Друзья народа" прожил все лето - два с половиной месяца. Не
только писал, переводил классиков. Научился кататься на велосипеде, купался
в пруду, встречался с московскими молодыми марксистами, решившими своими
силами издать сочинение Петербуржца.
  Для этого ездил с дачи в Москву, на Садовую-Кудринскую, где в глубине
владения, в двухэтажном строении, проживал член "шестерки" врач Мицкевич.
  В этом доме автор передал свою рукопись московскому студенту А, Ганшину,
которая произвела на последнего "огромное впечатление". Он и вызвался
издать труд, благо был человеком состоятельным.
  Вспоминая о беседах в Кузьминках на берегу пруда спустя тридцать лет,
этот же состарившийся издатель писал, что "уже тогда чувствовалось, что
пред тобой могучая умственная сила и воля, в будущем великий человек".
  Чтение нового сочинения в кружках происходило и в Москве, и в Питере,
куда уехал в конце августа отдохнувший и посвежевший будущий "великий
человек", а тогда помощник присяжного поверенного, о котором, очевидно, за
лето подзабыли коллеги из юридической консультации, где, бывало, он как
адвокат вел прием истцов.
  Об адвокатской практике в 1894 году "Биохроника" не упоминает ни разу:
всё - тайные кружки, встречи с марксистами-интеллигентами, с рабочими на их
квартирах. Одному пролетарию вождь помогал изучать первый том "Капитала"
Карла Маркса.
  Можно только вообразить. что из этой затеи вышло...
  В конце года в письме к матери он, занятый штудированием Маркса, просит
достать ему третий том "Капитала". Волнуют и семейные дела. Младшая сестра
Мария Ильинична с трудом одолевает гимназический курс, терзается, что
успевает плохо, о чем сообщает любимому брату. А тот отечески отвечает. Из
"Биохроники" узнаем: "Ленин пишет письмо М. И. Ульяновой, в котором
беспокоится о ее здоровье, рекомендует не переутомляться".
  Все так, но не совсем. Вот что на самом деле писал Владимир Ильич Марии
Ильиничне:
  "С твоим взглядом на гимназию и занятия я согласиться не могу... Мне
кажется, теперь дело может идти самое большее о том, чтобы кончить, А для
этого вовсе не резон, усиленно работать... Что за беда, если будешь
получать тройки, а в виде исключения двойки?.. Иначе расхвораешься к лету
не на шутку. Если ты не можешь учить спустя рукава - тогда лучше бросить и
уехать за границу, Гимназию всегда можно будет кончить - поездка теперь
освежит тебя, встряхнет, чтобы ты не кисла очень уж дома. Там можно
поосмотреться и остаться учиться чему-нибудь более интересному, чем история
Иловайского или катехизис Филарета".
  Да, брат знал, что говорил, сам штудировал Иловайского и Филарета, сдавал
на пятерки почти все гимназические дисциплины, цену им знал, высоко не
ставил. И советовал поэтому сестре в 16 лет бросить... выпускной класс,
семью и уехать учиться за границу!
  Зная о трех источниках семейного бюджета (пенсия матери, наследство отца,
земельная рента), мы уже не особенно удивимся такому совету. Ясное дело.
что "деньжонок" и на дорогу, и на жизнь, и на учебу за границей нашлось бы
и для младшей дочери, как находились они для всех остальных детей. Вот
выдержка из другого, более позднего письма сестре:
  "Меня вообще очень удивляет, что ты с неохотой едешь за границу. Неужели
интереснее сидеть в подмосковной деревушке?".
  Еще одно ленинское указание по этому поводу, на сей раз матери; "Маняша,
по-моему, напрасно колеблется. Полезно бы ей пожить и поучиться за
границей, в одной из столиц, и в Бельгии особенно бы удобно заниматься. По
какой специальности хочет она слушать лекции?".
  Наконец, Маняша решилась и отправилась по совету брата в Бельгию, где
начала слушать лекции в университете.
  "План Маняши ехать в Брюссель мне кажется очень хорошим. Вероятно,
учиться там можно лучше, чем в Швейцарии, С французским языком, вероятно,
она скоро справится. В климатическом отношеним, говорят, там очень хорошо".
  Когда сестра оказалась в Брюсселе, то не только училась, но следила за
новой литературой, интересовавшей брата, покупала дорогие книги и
отправляла ему в Россию... А он, узнав, что Маняша устроилась в Брюсселе,
углубил свои знания о местоположении столицы Бельгии, после чего писал
сестре:
  "Взялись сейчас за карты и начали разглядывать, где это - черт побери -
находится Брюссель. Определили и стали размышлять: рукой подать и до
Лондона, и до Парижа, и до Германии, в самом, почитай, центре Европы... да,
завидую тебе", - писал уже из мест не столь отдаленных брат...
  Ясное дело, что подбивал ненавязчиво сестру съездить из Брюсселя погулять
и в Лондон, и в Париж, и в Берлин, все ведь рядом, до всего рукой подать,
коль в руке "деньжонки", заработанные трудом алапаевских хлеборобов!
  Одной рукой принимает Владимир Ульянов "деньжонки" от матери, полученные
за аренду земли, прибавочную стоимость, изъятую у крестьян Алапаевки. А
другой рукой молодой хозяин хутора сочиняет экономическую статью, где с
гневом пишет о неких "кулацких элементах, арендующих землю в размере,
далеко превышающем потребность", которые "отбивают у бедных землю, нужную
тем на продовольствие".
  У младшей из Ульяновых дело с учебой обстояло все-таки плохо, высший курс
наук она так до конца и не одолела, в отличие от других братьев и сестер,
уважавших дипломы. Прославленный наш педагог Надежда Константиновна в свою
очередь писала в Брюссель юной родственнице, терзавшейся угрызениями
совести:
  "Ты совсем в других условиях живешь. "Хлебное занятие", не знаю, не знаю,
стоит ли к нему готовиться, думаю, не стоит, а если понадобятся деньги,
поступить на какую-нибудь железную дорогу, по крайней мере, отзвонил
положенные часы и заботушки нет никакой, вольный казах, а то всякие
педагогики, медицины и т. п, захватывают челозека больше, чем следует. На
специальную подготовку время жаль затрачивать...".
  Да, таких откровений в томах педагогических сочинений Н. К. Крупской вы
не найдете. Там совсем другие наставления для детей трудящихся. Но, как
видим, и иные мысли ведомы были Надежде Константиновне, столпу научного
коммунистического воспитания, борцу за трудовую политехническую школу:..
Эти слова еще можно увидеть на вывесках многих обнищавших московских школ,
испытавших на себе не одну большевистскую реформу.
  Такой вот аморальный взгляд на службу как на бесполезное
времяпрепровождение ради заработка внушается девушке, по словам поэта,
"обдумывавшей житье".
  Все эти и другие письма - не только свидетельства двойной морали, но и
того, что Ульяновы и примкнувшая к ним Крупская жили без нужды, в достатке,
даже разделившись на четыре семьи. Но сейчас хотелось бы сказать о другом.
  Русская интеллигенция могла посылать своих детей учиться - за границу,
даже имея средний достаток какой был у Ульяновых, интеллигентов второго
поколения.
  Не все, конечно, российские юноши и девушки без особой пользы, как Мария
Ульянова, училось в европейских университетах.. Многие получали блестящее
образование, становясь дипломированными инженерами. врачами, учеными..
Многие пополняли знания, расширяли кругозор, перенимали передовой опыт,
технологии, чтобы начать собственное дело сразу же после окончания гимназии
или домашнего образования, которое не уступало казенному.
  На 25-м году жизни устремился за границу и Владимир Ульянов, чтобы
укрепиться в избранной им вере на родине вероучителей...
  Ехал за границу Владимир Ильич легально, с заграничным паспортом,
даденным ему для поездки на лечение, якобы после перенесенной болезни.
Жандармы вряд ли поверили в некую болезнь поднадзорного брата грозного
Александра Ульянова, прежде они отказывали в заграничном паспорте,
советовали лечиться на Кавказе, пить "Ессентуки" N 17.
  Первого мая 1895 года вырвавшийся на свободу Петербуржец пересекает
государственную границу Российской империи и движется по железной дороге в
Швейцарию, В пути у него возникают некоторые трудности в усвоении
разговорного немецкого языка, о чем он сообщил матери. После Швейцарии -
Париж, знакомство с зятем Карла Маркса - Полем Лафаргом. В июле - опять
Швейцария, отдых на курорте.
  Хотя некоторые временные языковые трудности при вживании в заграничную
атмосферу случались, о чем свидетельствует письмо матери, но, как мы знаем,
впервые оказавшись в Европе, Владимир Ульянов чувствовал себя там свободно:
отдыхал, жил на курорте, часами просиживал в библиотеках, читал по
первоисточникам интересовавшие его сочинения, писал и переводил. Не важно
для него было, где жить: то ли в Швейцарии, то,ли во Франции, то ли в
Германии - по вполне понятной причине - благодаря отличному знанию
иностранных языков. И дело не только в природной способности нашего вождя к
иностранной речи, но и в замечательной системе классического образований,
которое давала российская гимназия. Не какая-то особенная, столичная, самая
рядовая, провинциальная, симбирская в частности.
  Посмотрим расписание занятий в седьмом классе, когда в нем учился
Владимир Ульянов. (Всего обучение длилось восемь лет).
  Учились шесть дней в неделю, по четыре - максимум пять уроков. Из 28
часов занятий на физику, математику отводилось всего 5 часов! По часу на
логику и географию, закон божий. По два часа - на историю, словесность. И
16 (шестнадцать) часов в неделю занимались гимназисты языками - греческим,
латинским, немецким и французским, причем основное внимание обращалось на
письменные и устные переводы с русского на иностранный!
  Гимназическое начальство не гналось за процентом успеваемости, не
страшились ставить нерадивым и неспособным двойки, нещадно оставляли таких
на второй и третий год. Но уж те, кто получал аттестат зрелости, не -
бэкали, не мэкали, как все мы, воспитанники советских школ и университетов,
не размахивали руками, прибегая к языку жестов, когда возникала
необходимость пообщаться с иностранцами, будь то дома, будь то заграницей.
  В реальных училищах больше времени уделялось естественно научным
предметам. Но классическое гимназическое образование - нацелено было на
постижение языков, на знание в первую очередь гуманитарных наук. Это
позволяло сформировать мировоззрение, нравственность молодых, дать им
возможность ощутить себя европейцами, дать в руки ключ к первоисточникам
новейшей научной литературы, которая выходила тогда главным образом на
немецком и французском языках. Гимназическое образование позволяло каждому
уже в 17 лет при желании заводить деловые отношения с иностранцами без
переводчиков, основывать совместные предприятия, ездить в служебные
командировки за границу, не испытывая трудности в общении, постижении
информации по любым наукам, промыслам и ремеслам.
  Эта замечательная национальная гимназическая система народного
образования была разрушена, когда к власти пришел воспитанник симбирской
гимназии Владимир Ульянов. Вкупе со своей супругой, занявшейся делами
"народного просвещения", они раз и навсегда покончили с латынью, греческим,
древними языками, свели к минимуму изучение современных европейских языков.
И мы получили то, что имеем сегодня. Заканчивая Московский университет,
даже филологический факультет, никто не знает того, что знал когда-то
каждый российский гимназист!
  ...После Швейцарии - Берлин, снова знакомства, встречи, сочинение статьи,
походы в театр, библиотеку... Из Москвы приходит письмо с информацией о
том, что подыскивается новая квартира после дачного сезона...
  Русские люди, оказавшись за границей в те времена, не устремлялись по
магазинам и лавкам в надежде купить нечто дефицитное или модное, не глазели
на витрины, как на музейные стенды. Любой заморский товар продавался в
Москве и других городах по тем же примерно ценам, что в Берлине и Париже:
рубль, как известно, являлся валютой конвертируемой, устойчивой, уважаемой.
  Что же покупал Владимир Ульянов - за границей: книги, которых не было в
России. Купил также особый чемодан - с двойным дном, пользовавшийся
повышенным спросом у русских. Для перевозки не контрабандных товаров, а
нелегальной литературы, которую десятилетиями ввозили в империю из Европы,
где свободно печатались журналы и газеты разных революционных партий.
  На нашенской таможне при досмотре бдительные стражи хотя и переворачивали
новый чемодан господина Ульянова, но не заметили двойного дна, а также
всего, что в нем перевозилось через кордон. А от того, чтобы не
воспользоваться таким хитрым чемоданом. Владимир Ильич, хотя и опасался
разоблачения, не удержался.
  Когда досмотр благополучно закончился, путешественник с радостью
устремился домой в Москву, в семью, которая в начале сентября проживала в
Майсуровском переулке, на Остоженке, а также на подмосковной даче в Бутове,
известном сейчас строительством многоэтажных домов-коробок.
  Да, Владимиру Ульянову удалось обмануть таможенников и жандармов, что
радовало его, как ребенка. В те дни. как свидетельствует Анна Ильинична,
"он много рассказывал о своей поездке и беседах, был особенно довольный,
оживленный, я бы сказала, сияющий. Последнее происходило главным образом от
удачи на границе, с провозом нелегальной литературы".
  Из Москвы ездил Владимир Ильич в Бутово, на дачу, где за Анной Ильиничной
велся "негласный надзор". Вместе с ее мужем Марком Елизаровым совершил
поездку в Орехово-Зуево, в подмосковный город, где властвовала знаменитая
Морозовская мануфактура, прославившаяся к тому времени мощной стачкой
текстильщиков.
  Хотелось посмотреть этот фабричный город, крепость пролетариата в будущей
революционной войне.
  Пока молодой революционер четыре месяца путешествовал по Европе, родная
полиция не дремала и "замела" многих московских марксистов.
  "Был в Москве, - писал в те дни Петербуржец, - Никого не видал... Там
были громадные погромы, но, кажется, остался кое-кто и работа не
прекращается".
  Пока над Петербуржцем темные тучи проносятся мимо, он на свободе. Ему
улыбается счастье. На таможне, как мы знаем, где пересекалась граница, а
находилась она тогда в Вержблове, все обошлось. Начальник пограничного
отделения донес в Департамент полиции, что при самом тщательном досмотре
багажа, ничего предосудительного в нем не обнаружено.
  Но гулять на свободе оставались считанные дни. Петербургская полиция
оказалась более бдительной, чем Вержбловская.

Лев КОЛОДНЫЙ.




Лев Колодный

  Цикл "Ленин без грима"

                            По чужому паспорту

  За границу летом 1900 года Владимир Ильич Ульянов выехал по заграничному
паспорту, выданному на имя, данное ему отцом и матерью. К тому времени у
него было много других имен. В рабочих кружках звали Николаем Петровичем. В
студенческом питерском кружке марксистов из-за ранней лысины - Стариком. В
московских кружках - Петербуржцем. Первые книги вышли под псевдонимом
Владимир Ильин, причем, как мы помним, полиция хорошо знала, кто скрывается
под этим псевдонимом.
  В германском городе Мюнхене наш герой тайно зажил как господин Мейер. Под
этой кличкой нашла с большим трудом мужа приехавшая за границу из ссылки
Надежда Константиновна, полагая, что супруг скрывается по паспорту на имя
чеха Модрачека в городе Праге. В Чехии, однако, конспиратора не оказалось.
При встрече с Крупской настоящий Модрачек догадался: "Ах, вы, вероятно,
жена герра Ритмейера, он живет в Мюнхене, но пересылал вам в Уфу через меня
книги и письма".
  Из Праги покатила Надежда Константиновна в Мюнхен. Нашла по данному ей
адресу пивной бар, за стойкой которого оказался герр Ритмейер. Он не сразу
сообразил, что хочет от него незнакомая женщина, не признавшая в нем своего
мужа. "Ах, это верно жена герра Мейера, - догадалась супруга бармена, - он
ждет жену из Сибири. Я провожу".
  И проводила в квартиру, где за столом заседали Владимир Ильич, его
старшая сестра Анна и друг-соратник Юлий Мартов...
  "Немало россиян путешествовало потом в том же стиле, - вспоминала тот
эпизод Надежда Константиновна, - Шляпников заехал в первый раз вместо
Женевы в Геную: Бабушкин вместо Лондона чуть не угодил в Америку". Молодая
супруга бывшего присяжного поверенного, нигде не служившая и не получавшая
жалованья, могла колесить по Европе, а обосновавшись там, вызвать
мать-пенсионерку, помогавшую вести хозяйство.
  Паспорт и деньги у наших революционеров находились, чтобы из Москвы и
других городов России перебираться в сытые, ухоженные города Европы, где,
засучив рукава, они принимались подталкивать родину к революции.
  После приезда жены в образе жизни Владимира Ильича произошло несколько
метаморфоз. Если до ее появления в Мюнхене пребывал он без паспорта, без
прописки под именем Мейера, то после воссоединения с Надеждой
Константиновной появился паспорт на имя болгарина доктора юриспруденции
Мордана К. Иорданова, презентованный болгарскими друзьями,
социал-демократами.
  Конспирация проявлялась и в том, что вся корреспонденция между заграницей
и Россией шла через чеха Модрачека в Праге. От него только по почте она
попадала в руки нелегала в Мюнхене.
  Жили Иордан К. Иорданов и его супруга тихо-тихо в предместье, круг их
общения строго ограничивался проверенными людьми.
  Просидев четырнадцать месяцев в камере дома предварительного заключения,
отбыв от звонка до звонка три года ссылки в Восточной Сибири, угодив затем
на десять дней еще раз в дом предварительного эвключения за нелегальный
проезд из Пскова через Царское Село в Питер, Владимир Ильич, по-видимому,
твердо решил никогда больше не подвергать себя арестам.
  В отличив от, скажем, товарищей Дзержинского, Сплина, которые
неоднократно довершали побеги из ссылки, Ленин, отсидев срок исправно, даже
не помышлял бежать, хотя сделать это было сравнительно несложно.
  Выйдя на свободу, хорошо зная, чем ему предстоит заниматься, а именно -
изданием подпольной общерусской партийной газеты, будущий редактор отлично
понимал, что выпускать ее в России практически невозможно. Подготовленную
там к выпуску нелегальную газету ждала участь "Рабочего пути", изъятого
полицией перед самым выходом в свет.
  Хорошо помнил Владимир Ульянов, чем закончился первый съезд новорожденной
социал-демократической партии, состоявшийся, когда он пребывал в Шушенском,
в Минске. На него собралось девять делегатов. Новоявленных членов ЦК
полиция арестовала, как и почти всех делегатов исторического съезда.
  Поэтому, ответив на вопрос "Что делать?" в известном своем сочинении, его
автор понимал: общерусскую газету и партию можно поставить на ноги только
за границей. Поэтому уехал надолго в Европу, развив там невероятно бурную
деятельность.
  Живя в эмиграции, господин Мейер находит типографию, добывает нелегальным
путем русский шрифт, обзаводится корреспондентами и агентами. В конце
1900-го выходит долгожданный первый номер известной всем "Искры" с
эпиграфом из Александра Пушкина "Из искры возгорится пламя!", а также
журнал "Заря"...
  Для издания журнала владельцу типографии предьявлялся паспорт на имя
Николая Егоровича Ленина, потомственного дворянина.
  К тому времени законный владелец паспорта пребывал на том свете. Как
выяснено историком М. Штейном, у умиравшего коллежского секретаря паспорт
был взят дочерью Ольгой Николаевной и передан подруге Надежде Крупской.
Иными словами - паспорт таким образом украли.
  Документ попал в умелые руки. Они подделали год рождения. Фотографий
тогда на паспортах не полагалось.
  Владелец фальшивого паспорта подписал свою статью в журнале "Заря" новым
псевдонимом - Николай Ленин, войдя под этим чужим именем в историю. Как
видим, обман в самой разной форме стал образом жизни пролетарского
революционера. К тому времени за редактором "Искры" числилось много других
псевдонимов: К. Тулин, К. Т-н, Владимир Ильин... Всего же их исследователи
насчитывают более 160... Но из них Н. Ленин стал самым известным, а
причиной его появления послужило не пристрастие к сибирской реке Лене, не к
женскому имени Лена, а конспиративная операция, связанная с хищением
паспорта.
  Имея этот документ, а также свой, выданный в Питере паспорт, тем не менее
Владимир Ульянов обосновался под именем Мейера, причем без паспорта на это
имя. Такое в тогдашней Германии было возможно.
  Как уже говорилось, поначалу жил Владимир Ильич, он же герр Мейер, без
прописки у партайгеноссе Ритмейера.
  "Хотя Ритмейер и был содержателем пивной, но был социал-демократ и
укрывал Владимира Ильича в своей квартире. Комнатешка у Владимира Ильича
была плохонькая, жил он на холостяцкую ногу, обедал у какой-то немки,
которая угощала его мельшпайзе. (То есть мучными блюдами. - Ред.). Утром и
вечером пил чай из жестяной кружки, которую сам тщательно мыл и вешал на
гвозде около крана".
  В этом описании биограф Ленина Н. Вапентинов видит стремление Надежды
Константиновны "прибедниться", нарисовать образ, который бы соответствовал
представлениям масс об облике пролетарского вождя, полагающих, что их кумир
должен был хлебнуть лиха. Отсюда в ее воспоминаниях мы постоянно встречаем
"комнатешку" вместо комнаты, "домишко" вместо дома и так далее.
  На самом же деле никаких лишений у Ильича и до приезда жены и после не
существовало. Просто герр Майер не придавал особого внимания быту и
столовался у нещедрой на выдумки соседки - немецкой кухарки, потчевавшей
постояльца германскими пирогами и пышками, повидимому, ни в чем не
уступавшими полюбившимся ему сибирским аналогам, шанежкам и т.п.
  Ульянов-Мейер мог себе позволить обедать каждый день и в ресторане, пить
чай не из жестяной, а фарфоровой чашки, жить в отдельной квартире, а не
"комнатешке".
  Будучи редактором "Искры", он начал впервые получать постоянно жалованье,
такое же, как признанный вождь Плеханов. Что позволяло жить безбедно, как
буржуа.
  Время от времени поступали литературные гонорары, порой крупные - в 250
рублей. В тридцать лет сыну продолжала присылать деньги мать Мария
Александровна.
  Когда начала выходить "Искра", из Москвы Мария Александровна переслала
500 рублей с редактором "Искры" Потресовым. Последний ошибочно полагал, что
эти деньги передавались для газеты... Ему и в голову не могло прийти, что
столь большую сумму шлет на личные расходы великовозрастному сыну мама.
  Надежда Константиновна служила при "Искре" секретарем, ее вписали в
паспорт Иорданова под именем Марица.
  Прожив месяц в некоей "рабочей семье", доктор Иорданов с женой Марицей
сняли квартиру на окраине Мюнхена в новом доме. Купили мебель.
  Если у Надежды Константиновны тенденция "прибеднить" эмигрантскую жизнь
не особенно бросается в глаза, то у Анны Ильиничны явственно видна
преднамеренная дезинформация.
  "Во время наших редких наездов, - пишет Анна Ильинична, - мы могли всегда
установить, что питание его далеко недостаточно". Это замечание относит ся
к жизни за границей, куда старшая сестра, нигде и никогда не служившая,
могла приезжать, когда ей хотелось. Она же кривила душой, когда писала, что
в Шушенском ее брат жил "на одно свое казенное пособие в 8 рублей в месяц",
в то время как финансовая подпитка со стороны семьи не прекращалась. Брату
слали книги ящиками, причем дорогие, подарили охотничье ружье и многое
другое.
  Когда же за портрет вождя взялись партийные публицисты, то у них из-под
пера потекла махровая ложь.
  "Как сам тов. Ленин, так и все почти другие большевики, жили впроголодь,
и отдавали последние копейки для создания своей газеты. Владимир Ильич
всегда бедствовал в первой своей эмиграции. Вот почему, возможно, наш
пролетарский вождь так рано умер", - фантазировал в книжке "Ленин в Женеве
и Париже", изданной в 1924 году, "товарищ Лева", он же большевик М.
Владимиров, служивший наборщиком "Искры". Он не мог не знать, что на гроши,
на копейки газету не издашь. Требовались десятки тысяч рублей в год. Не жил
впроголодь и "товарищ Лева", потому что труд наборщиков оплачивался точно
так же хорошо, как и редакторов. Этот автор выдумал о жизни вождя
"впроголодь". Сам Ленин писал, что "никогда не испытывал нужды".
  Откуда же брались деньги, тысячи? Их давали состоятельные люди -
предприниматели, купцы, писатели, полагавшие, что с помощью
социал-демократов, таких решительных, как Николай Ленин, им удастся
разрушить самодержавие, сделать жизнь России свободной, как в странах
Европы, где существовал парламент, партии, независимые газеты, где люди
могли собираться на собрания, демонстрации, делать то, что не имели права
подданные императора в царской России до революции 1905 года.
  Живя под Мюнхеном, супруги Иордановы, по словам Надежды Кйнстантиновны,
"соблюдали строгую конспирацию... Встречались только с Парвусом, жившим
неподалеку от нас в Швабинге, с женой и сынишкой... Тогда Парвус занимал
очень левую позицию, сотрудничал в "Искре", интересовался русскими делами".
Кто такой этот Парвус? Редакторы десятитомных "Воспоминаний о Владимире
Ильиче Ленине", откуда я цитирую эти строчки, практически не дают никакой
информации на Парвуса, пишут только, что настоящая фамилия его Гельфанд, а
инициалы А. А.
  В вышедшем недарно втором томе Большого энциклопедического словаря
находим краткую справку. "Парвус (наст. имя и фам. Ал-др Львович Гельфанд.
1869-1924), участник рос. и герм. с-д. движения. С 1903-го меньшевик. В 1-ю
мировую войну социал-шовинист: жил в Германии. В 1918-м отошел от полит.
деятельности". Между тем личность Парвуса требует особого внимания.
  Товарищ Крупская многое о нем не договаривает! Это что же за семьянин
такой примерный, Парвус, у домашнего очага которого, играя с сынишкой,
грелась бездетная чета Ульяновых?
  Почему Надежда Константинбвна, упомянув, какую позицию занимал Парвус в
начале века и чем интересовался в прошлом, ни словом не обмолвилась о том,
чем занимался упомянутый деятель позднее, как будто ее читатели хорошо были
осведомлены о нем.
  Да, хорошо, очень хорошо многие большевики знали этого примерного
семьянина Парвуса: и Надежда Константиновна, и Владимир Ильич, и Лев
Давидович Троцкий - все другие вожди, а также Максим Горький.
  Ворочал Парвус большими деньгами и когда сотрудничал в "Искре", и когда
перестал интересоваться российскими делами. Максим Горький поручал ему
собирать литературные гонорары с иностранных издательств, и тот, откачав
астрономические суммы в пору, когда писателя публиковали во всем мире, а
его пьесы шли во многих заграничных театрах, не вернул положенную
издательскую дань автору, прокутил тысячи с любовницей, о чем сокрушенно
писал "Буревестник".
  Этот же Парвус в марте 1915 года направил правительству Германии
секретный меморандум "О возрастании массовых волнений в России", где особый
раздел посвятил социал-демократам и лично вождю партии большевиков, хорошо
ему известному по совместной работе в "Искре". Вслед за тем в марте того же
года (какая оперативность) казначейство Германии выделило 2 миллиона марок
на революционную пропаганду в России. А 15 декабря Парвус дал расписку, что
получил 15 миллионов марок на "усиление революционного движения в России",
организовав некое "Бюро международного экономического сотрудничества",
подкармливая из его кассы легально верхушку всех социалистических партий, в
том числе большевиков. В бюро Парвуса оказался в качестве сотрудника
соратник Ильича Яков Ганецкий, будущий заместитель народного комиссара
внешней торговли. Через коммерческую фирму его родной сестры по фамилии
Суменсон и большевика (соратника Ленина) М. Козловского, будущего
председателя Малого Совнаркома, текла финансовая германская река в океан
русской революции, взбаламучивая бурные воды, накатывавшие на набережную
Невы, где стоял Зимний дворец.
  Как этот тайный механизм нам сегодня знаком по страницам современных
газет, где сообщается о других подставных лицах, других фирмах "друзей",
через которые утекли из нашей страны сотни миллионов (может быть, больше,
кто их теперь сосчита-. ет?) за границу на дело мировой революции, так и не
состоявшейся вслед за "Великой Октябрьской"!
  Да, не жил Владимир Ильич "впроголодь", не отдавал "последние копейки" на
издание газеты, как показалось "товарищу Леве", рядовому революционеру. На
издание и доставку "Искры" расходовались тысячи рублей в месяц, велики были
расходы на тайную транспортировку. В чемоданах с двойным дном везли газету
доверенные люди, агенты. Кроме, большевиков, занимались этим делом
контрабандисты, они альтруизмом не отличались. Транспорты с газетой шли по
суше, через разные таможни, а морем через разные города и страны:
Александрию на Средиземном море, через Персию, на Каспийском море...
  "Ели все эти транспорты уймищу денег", - свидетельствует секретарь
"Искры" Крупская, хорошо знавшая технологию сего контрабандоного дела, она
пишет, что в условленном месте завернутая в брезент литература
выбрасывалась в море, после чего "наши ее выуживали". Поистине глобальный
масштаб, титанические усилия.
  Так же, как в Мюнхене, под чужим именем обосновался Ленин весной 1902
года в Англии.
  "В смысле конспиративном устроились как нельзя лучше. Документов в
Лондоне тогда никаких не спрашивали, можно было записаться под любой
фамилией, - повествует Н. К. Крупская. - Мы записались Рихтерами. Большим
удобством было и то, что для англичан все иностранцы на одно лицо, и
хозяйка так все время считала нас немцами".
  Как все просто было у этих некогда легкомысленных немцев и англичан! В
Мюнхене можно было представиться Мейером, потом жить под паспортом
Иорданова, вписав в него жену безо всяких справок под именем Марица... В
Лондоне вообще паспорта не потребовалось, записались, очевидно, в домовой
книге Рихтерами...
  Читаешь воспоминания Крупской про все эти конспиративные хитрости и
думаешь, что не такие они невинные, как может показаться на первый взгляд.
Именно эти маленькие хитрости, мистификации, обманы привели всех нас к
большой беде.
  С чего начиналась вся эта игра? С ложного адреса, указанного в формуляре
Румянцевской библиотеки? Или с лодложного паспорта, выкраденного у
умиравшего коллежского секретаря Николая Ленина? С обмана простоватого
минусинского исправника, у которого запрашивалось разрешение на поездку к
друзьям-партийцам под предлогом... геологического исследования интересной в
научном отношении горы?
  Пошло все с обмана филеров - жандармов, исправников, урядников, а
кончилось обманом всего народа, который вместо обещанного мира с Германией
получил лютую гражданскую войну; вместо хлеба - голод, вместо земли -
комбеды, политотделы, колхозы; вместо рабочего контроля над фабриками и
заводами - совнархозы, наркоматы, министерства...
  И в Лондоне Ульяновы-Рихтеры жили по-семейному, вызвали, как обычно, мать
Недежды Константиновны, сняли квартиру, решили, по словам Крупской,
кормиться дома, а не в ресторанах, "так как ко всем этим "бычачьим
хвостам", жареным в жиру скатам, кексам российские желудки весьма мало
приспособлены, да и жили мы в это время на казенный счет, так что
приходилось беречь каждую копейку, а своим хозяйством жить было дешевле."

Лев КОЛОДНЫЙ.




Лев Колодный

  Цикл "Ленин без грима"

                             Сквозь синие очки

  ...В начале весны 1906 года поезд опять доставил жившего по подложному
паспорту вождя из Питера в Москву.
  На вокзале его никто не встречал. Ильич из конспиративных соображений
никого не уведомил о приезде. С Каланчевской площади направился на квартиру
в Большой Козихинский переулок (ныне улица Остужева) вблизи Тверской, где
жил учитель городского училища на Арбате Иван Иванович Скворцов, большевик,
член так называемой литературно - лекторской группы при МК РСДРП. Через
него намеревался связаться с руководством глубоко ушедшего в подполье
Московского комитета, зализывавшего раны после катастрофы в декабре 1905
года.
  Хозяин квартиры СкворцовСтепанов, будущий редактор газеты "Известия",
несколько раз принимал дорогого гостя, который просил подробных рассказов
все о том же подавленном московском восстании. Поселили вождя на квартире
врача, некоего "Л", фамилию, его так и не удалось установить, несмотря на
усилия следопытов, изучавших жизнь Ленина в Москве. В те мартовские дни
1906 года. заночевал он однажды на Большой Бронной, в доме 5, на квартире
артиста Малого театра Н, М. Падарина. Охранке не могло прийти в голову, что
в хоромах артиста императорского театра привечают революционера, больше
всех повинного в той кровавой драме, что разыгралась на улицах Москвы.
  Как вспоминал о тех днях Скворцов - Степанов: "С жгучим вниманием
относился Владимир Ильич ко всему, связанному с московским восстанием. Мне
кажется, я еще вижу, как сияли его глаза и все лицо освещалось радостной
улыбкой, когда я рассказывал ему, что в Москве ни у кого, и прежде всего у
рабочих, нет чувства подавленности, а скорее наоборот... От повторения
вооруженного восстания нет оснований отказываться".
  Тысяча с лишним убитых студентов, рабочих, женщин, детей, множество
раненых: похороны, стенанья родственников покойных, свежие могилы. И лицо,
озарявшееся улыбкой!
  В те дни посетил Ильич давнего знакомого врача Мицкевича, бывшего члена
"шестерки" студентов, которые в конце XIX века организовали группу, от
которой пошла история Московской партийной организации, увлекшей народ на
баррикады.
  Жена Мицкевича, принимавшая гостя, также засвидетельствовала, что он был
полон оптимизма, предостерегал товарищей, чтобы они не впадали в уныние,
доказывал, что наступило временное вынужденное затишье перед новыми боями.
  Московские партийцы сделали все возможное, чтобы в "красной Москве" вождь
не провалился, не был арестован. По-видимому, больше одной ночи он ни у
кого из тех, кто предоставлял кров, не ночевал. чтобы не попасть в поле
зрения дворников и полиции. В те дни Ленин все еще верил, что партии
удастся вызвать всплеск еще одной мощной революционной волны. Ильич
ошибочно полагал, что она снова в том же году должна была высоко подняться.
  В Девятинском переулке прошла конспиративная встреча главного теоретика
большевизма с боевиками и членами так называемого военно - технического
бюро, то есть практиками. Одни из них предпочитали оборонительную тактику
восстания, другие - наступательную. Вождь внимательно слушал обе стороны,
и, естественно, поддержал сторонников активных действий.
  "Декабрь подтвердил наглядно, - писал Ленин в статье "Уроки Московского
восстания", - еще одно глубокое и забытое оппортунистами положение Маркса,
писавшего, что восстание есть искусство и что главное правило этого
искусства - отчаянно - смелое, бесповоротно - решительное наступление".
  Судя по дошедшим до нас сведениям, Ильич в мартовские дни 1906 года
перемещался по городу с утра до ночи, с места на место, с одной
конспиративной квартиры на другую, с одного совещания на другое. На том из
них, которое было назначено в Театральном проезде в помещении Музея
содействия труду, вся эта кипучая деятельность оборвалась. Помешал
околоточный, который, завидев скопление людей, поинтересовался, есть ли
разрешение на такое собрание.
  - Наверху полиция. Мне удалось вырваться. Надо немедленно уходить, -
такими словами встретил спешившего на заседание вождя один из участников
совещания, успевший уйти от греха подальше.
  Пришлось Ильичу спешно ретироваться из Москвы. О тех днях, проведенных в
городе, на стенах зданий напоминает несколько мемориальных досок: они на
доме на Остоженке, где на конспиративной квартире собирался московский
актив партии, на Большой Сухаревской, где на квартире фельдшерицы
Шереметевского Странноприимного дома заседал Замоскворецкий райком, на доме
в Мерзляковском переулке, где проживал присяжный поверенный, некто В. А.
Жданов, член уже упоминавшейся литературно-лекторской группы...
  Никому из артистов, врачей, фельдшериц, учителей, адвокатов, которые
предоставляли жилища для собраний, ночевок вождя, в голову не приходила
мысль, что Ленин,- придя к власти, вышвырнет всех их из уютных гнезд.
  Рассказывая о проживании Владимира Ильича по чужим квартирам, Надежда
Константиновна не раз подчеркивала, что он при этом испытывал большое,
неудобство, переживал, что приносит порой незнакомым людям беспокойство
своим поселением.
  "Ильич маялся по ночевкам, что его очень тяготило. Он вообще очень
стеснялся, его смущала вежливая заботливость любезных хозяев...". Вот еще
одно подобное замечание: "часами ходил из угла в угол на цыпочках, чтобы не
беспокоить хозяек", которые за стенкой играли на рояле, обдумывая во время
таких хождений на цыпочках строчки новой работы, анализирующей опыт
пережитой революции.
  И вот такой стеснительный, предупредительный, истинно-интеллигентный,
вежливый человек придумал решение жилищной проблемы после захвата власти.
После чего навсегда умолкли игра на рояле, и веселое щебетание девушек -
хозяек чистеньких квартир, которые вскоре после революции перестали быть
физически чистыми, превратились в перенаселенные коммуналки с общей ванной,
общим туалетом на несколько десятков жильцов.
  Да, отплатил предупредительный и обходительный постоялец черной
неблагодарностью и московскому доброжелателю с Бронной, актеру Падарину, и
врачу "Л", и питерским либералам - зубному врачу Доре Двойрис с Невского
проспекта, и зубному врачу Лаврентьеву с Николаевской улицы, и адвокату
Чекруль-Куше", и папаше Роде, домовладельцу, отцу подруги Надежды
Константиновны, любезно предоставившему квартиру под партявку. Отблагодарил
всех прочих, сочувствовавших революции, сполна. За что они боролись - на то
и напоролись. Так было в прошлом, так может случиться сейчас. Остались
тогда все перечисленные господа без квартир, мебели, без шуб, белопенных
сервизов, столового серебра и, ясное дело, еды, без денег и
драгоценностей...
  Живя подолгу в Питере и Москве, Ленин хорошо представлял столичные
доходные дома и их жилища. В них, как правило, насчитывалось по пять -семь
и более комнат. Они проектировались с таким расчетом, чтобы в многодетных
семьях каждому взрослому члену семьи было по отдельной комнате, не считая
гостиной.
  В таких больших квартирах проживала также прислуга. Эти квартиры знают
хорошо коренные москвичи и питерцы, обитатели нынешних трущоб в центре
городов. Злосчастные коммунальные квартиры произошли как раз в результате
побед вооруженного восстания, после того социального переворота, который
задумывался Владимиром Ульяновым, когда он кочевал с одной квартиры на
другую и хорошо присмотрелся к их размерам, прикидывая в уме, как поступить
с жильцами, когда наконец победит рабочий класс, фактически, его партия.
  Еще до захвата власти будущий глава советского правительства проигрывал в
голове такой сценарий:
  "Пролетарскому, государству надо принудительно вселить крайне нуждающуюся
семью в квартиру богатого человека. Наш отряд рабочей милиции состоит,
допустим, из 15 человек: два матроса, два солдата, два сознательных
рабочих, из которых пусть только один является членом нашей партии или
сочувствующий ей, затем интеллигент и 8 человек из трудящейся бедноты,
непременно не менее 5 женщин, прислуги, чернорабочих и т, п. Отряд является
в квартиру богатого, осматривает ее, находят 5 комнат на двоих мужчин и две
женщины - "Вы потеснитесь, граждане, в двух комнатах на эту зиму, а две
комнаты приготовьте для поселения в них двух семей из подвала. На время
пока мы при помощи инженеров (вы, кажется, инженер?) не построим хороших
квартир для всех, обязательно потеснитесь. Гражданин студент, который
находится в нашем отряде, напишет сейчас в двух экземплярах текст
государственного приказа, а вы будьте любезны выдать нам расписку, что
обязуетесь в точности выполнить его".
  Такая вот была голубая мечта, которая в реальной действительности
обернулась злым кошмаром и тихим ужасом. Он длится свыше семидесяти, лет в
старых домах Москвы, куда после Октября заявились без приглашения
непрошеные гости - отряды из "сознательных рабочих и солдат".
  Да, в многокомнатных квартирах, предназначенных на одну семью, с одной
кухней, одной ванной и одним туалетом, поселили по указанию вождя в каждой
комнате по семье. Да только не временно, "на эту зиму". Что из всего вышло,
описали Михаил Булгаков, Михаил Зощенко, многие другие литераторы,
оставившие нам картины послереволюционного быта. Коммунальные квартиры
отравляют жизнь многим людям поныне. Конца этому ленинскому почину пока не
видно. Граждане инженеры так и не построили почти за век достаточно жилья
для граждан рабочих, потому что многие из них занялись строительством
объектов совсем иного свойству, "закрытых" городов, о которых мы узнаем
сегодня, ракетодромов, баз и так далее. А своих средств у граждан, чтобы
заиметь достойное жилье, не было. Между прочим, квалифицированные рабочие в
дореволюционных столицах могли арендовать вполне буржуазные квартиры,
обставив их мебелью.
  Странно, но от внимания историков, не раз переиздававших и дополнявших
справочник "Ленин в Москве", ускользнул еще один случай посещения вождем
Москвы, в дни революции 1905 г., причем засвидетельствованный не
кем-нибудь, а Крупской. Это посещение Москвы она относит к осени 1905 года,
Тогда пришлось также срочно покидать город, еще не познавший ужаса
"вооруженного восстания", причем не без маскарада, к которому тяготел
Ильич.
  На вокзал к поезду он проследовал... в синих очках, а в руках держал
желтую финскую сумку, В таком-то виде посадили москвичи своего кумира в
последний вагон поезда - экспресса. Этот маскарад, как считает Надежда
Крупская, вместо того чтобы отвлечь, привлек к нему внимание полиции. Придя
на квартиру к мужу после его возвращения из Москвы, она обнаружила шпиков.
  Решили срочно уходить. И ушли, взявшись под руки, как добропорядочная
супружеская пара. Никто не остановил. Никто не спросил документов. Однако
от подъезда пошли "в обратную сторону против той, которая была нужна", сели
на одного, потом на другого, затем на третьего извозчика, заметали следы.
  Читая о всех этих явках, конспиративных квартирах, езде на извозчиках,
свиданиях в меблированных комнатах, маскарадных переодеваниях, начинаешь
думать, что Владимир Ильич и Надежда Константиновна явно страдали манией
преследования, страшившись постоянного ареста, чему, конечно, были
основания, им хорошо известные.
  Если из Москвы вернулся Ильмч в синих очках, то, побывав в 1906 году на
партийном съезде в Стокгольме, вернулся таким, что жена его родная не
узнала.
  Сбрил бороду, усы постриг, надел на голову соломенную шляпу.
  Да, любил Ильич маскарад, внедрил на десятки лет в партийную практику
метод изменения внешности и в этом деле был закоперщиком.
  ...Недавно генеральный прокурор России Валентин Степанков сообщил, что на
Старой площади среди тысяч разных кабинетов ЦК КПСС была неожиданно
обнаружена "абсолютно подпольная мастерская для фальсификаторских нужд". В
помещении под N 516 оказалось четырнадцать засекреченных комнат, где шла
фабрикация фальшивых документов для нелегального перехода границы и
проживания за рубежом агентов партии и ее "друзей". Как пишет генеральный
прокурор, в этих подпольных комнатах нашли не только фальшивые паспорта,
штампы, печати, бланки, множество фотографий и тому подобных атрибутов,
необходимых для выделки подложных документов, но и "средства для изменения
внешности - парики, фальшивые усы, бороды, гримировальные принадлежности".
  Как полагает прокурор, эта так называемая секретная группа "парттехники"
при международном отделе ЦК КПСС берет свое начало со времен Коминтерна, то
есть с первых лет революции. Но здесь явная неточность. Вся большевистская
"парттехника" берет начало от париков и грима Владимира Ильича, от его
синих очков и соломенной шляпы.
  Когда чилийского вождя компартии товарища Луиса Корвалана. в 1983 году
решили из Москвы перебросить из одного полушария в другое - в Чили для
работы в подполье, то чекисты и ребята из "парттехники" следовали заветам
Ильича. Они разработали операцию, в отчете о которой докладывали:
"Изменение внешности т. "Хорхе (то есть Луиса Корвалана. - Ред.) -
проведена пластическая операция, изменены цвет волос и прическа, подобраны
очки и контактные линзы для постоянного ношения, проведена работа с зубами,
переданы спецпояса для снижения общего веса и некоторого изменения фигуры и
походки". Во всем этом легко усматривается преемственность с тем, что делал
Владимир Ильич в годы первой русской революции. Конечно, у него не было
контактных линз, спецпоясов и пластической операции сделать ему тогда врачи
не могли, но многое товарищ Хорхе позаимствовал у товарища Карпова, Вебера,
Николая Ленина...
  Между прочим, искусно сделанные парики в прошлом стоили больших денег, но
они находились и для изменения внешности, и для безбедного проживания в
гостиницах и частных квартирах, и для поездок по стране и за границу.
  Надежда Константиновна вспоминала, что как-то поздно вечером вернулась из
Питера на финляндскую дачу, а там ее ждут голодные и холодные семнадцать
нежданных гостей, семнадцать выбранных на съезд партийных активистов,
направлявшихся... в Лондон.
  Куда они и проследовали на другой день из Финляндии. Сначала в Швецию,
оттуда морем до Англии и обратно, а через несколько недель вернулись в
разные города России.
  В числе делегатов находился, в частности, Иван Бабушкин, один из немногих
рабочих, ставший профессиональным революционером, что позволило ему
свободно перемещаться по империи и за ее пределами. Исполняя волю партии,
призвавшей народ к оружию, Иван Васильевич взялся за его добычу. Арестовали
Бабушкина с поличным, когда вез транспорт с оружием. Карательная
экспедиция, озлобленная убийствами со стороны революционеров, расправилась
с Бабушкиным без суда. Его расстреляли на месте преступления.
  Вспомнил ли Иван Васильевич в последние мгновенья жизни своего питерского
наставника, учившего его азам марксизма, энергичного Николая Петровича,
вспомнил ли он председательствовавшего на съезде в Лондоне вождя,
ратовавшего за это самое оружие, за которое он заплатил жизнью?
  Несмотря на постоянную слежку, как пишет Крупская, "...полиция не знала
все же очень и очень многого, например, местожительства Владимира Ильича.
Полицейский аппарат был в 1905-м и весь 1906 год порядочно дезорганизован".
  Так ли это? В январе 1906 года питерская охранка начала выяснять адрес
вождя для его ареста. Однако основанием для него служил не факт Московского
вооруженного восстания, а... статья Ильича в газете, в которой власти
увидели "прямой призыв к вооруженному восстанию". Статья попала на глаза
самому графу Витте, премьеру, препроводившему ее в департамент полиции.
Была дана команда арестовать автора статьи.
  Но вот парадокс! Слежка велась постоянно, команда была дана, а исполнить
ее не спешили, Вернувшийся в Питер после первого посещения Москвы в начале
1906 года, Ильич срочно меняет из-за этой слежки один питерский адрес за
другим. После второго посещения Москвы Ленин живет по паспорту на имя
доктора Вебера. Под другой фамилией - Карпова выступает публично на разных
собраниях. На его публикации налагаются аресты, их издатели привлекаются к
ответственности, а сам автор безнаказанно живет в столице, появляется
всюду, где ему хочется, а в случае опасности спешит перебраться через
границу в Финляндию.
  Только через год, в январе 1907 года, департамент полиции сообщает
питерскому охранному отделению, что Ленин проживает в Куоккала, где у него
проходят многолюдные собрания. Вслед за питерскими вроде бы взялись за
Ильина и московские власти, решив возбудить судебное преследование за выход
известного сочинения "Две тактики социал-демократии в демократической
революции". Хотя точный адрес вождя был известен полиции уже в начале года,
в апреле судебный следователь 27-го участка г. Петербурга пишет отношение
окружному суду "о розыске Ленина через публикацию".
  В июне по империи рассылается циркуляр со списком лиц, подлежащих розыску
и аресту. Под N 2611 значится: "Владимир Ильич Ульянов (псевдоним Н.
Ленин)". По этому циркуляру надлежало "арестовать, обыскать, препроводить в
распоряжение следователя 27 уч. г. С.-Петербурга".
  Этот порядковый номер 2611 красноречиво доказывает, что царские
правоохранительные органы не понимали тогда роли Н. Ленина в событиях, не
выделили его первой строкой среди всех других революционеров.
  Об адресе вождя в Финляндии сообщала в Питер и заграничная агентура, не
ушел от ее внимания факт встречи Ильича с Камо, о котором было известно,
что именно он ограбил почтовую карету с казной. Кстати, на финской даче
этот боевик и вручил Ленину награбленное. Но и этого факта царской полиции,
по-видимому, для ареста было недостаточно.
  Из полицейской переписки видно, что в ноябре за финляндской квартирой
Ленина в Куоккала установлено наблюдение. Ну, а он скрылся от полиции
снова. Сначала поселился под Гельсингфорсом, нынешними Хельсинками. Затем
решил в декабре 1907 года снова уехать в эмиграцию, убедившись, что больше
восстания не поднять.
  Заметая следы, по чужому новому паспорту на имя финского повара, не умея
говорить пофийски, перемещался Ленин по стране. Ехал поездом, шел пешком,
передвигался на пароме, на лошадях... Держал курс санным путем на глухой
островок, чтобы сесть на пароход. Посадку произвел не как все пассажиры на
пристани, где проверялись документы. На островке обычно подбирали редких
пассажиров-аборигенов. Там полиции не было.
  Ночью по пути к острову, в сопровождении двух пьяных проводников, финских
крестьян, шествуя по льду Финского залива, Владимир Ильич провалился под
лед и чуть было не утонул.
  - Эх, как глупо приходится погибать, - успел подумать тогда терпящий
бедствие вождь, Но все обошлось. Дошли с приключениями до острова. И
пароход увез финского повара, фамилию которого мы уже не узнаем, на долгие
годы из России.

Лев КОЛОДНЫЙ.




Лев Колодный

  Цикл "Ленин без грима"

                     "Эксы" для диктатуры пролетариата

  Уехав из России, где земля начала гореть под ногами, Ленин решил
обосноваться в Женеве. Случилось это в начале 1908 года, тогда и началась
вторая эмиграция, которая длилась без малого десять лет!
  Супруги Ульяновы ни от кого больше не скрывались, не жили, как в Питере,
порознь, встречаясь в гостинице, налаживали семейную жизнь, обживали новую
квартиру.
  Владимир Ильич спешил по утрам в библиотеку, а Надежда Константиновна,
как обычно, занималась секретарской работой, восстанавливала партийные
связи, налаживала транспорт для доставки нелегальной газеты на родину...
  И вдруг вся эта привычная жизнь чуть не рухнула, едва успев начаться.
Связано это было с одной из крупнейших криминальных историй, которой
занималась полиция Европы и России, точнее - уголовным делом, к которому
супруги Ульяновы имели самое непосредственное отношение как соучастники.
  - Не может быть! - скажут мне с гневом товарищи, пикетирующие музей
Ленина на площади Революции. - Это клевета на нашего вождя!..
  Но, к сожалению, факты-упрямая вещь, они-то как раз свидетельствуют
против Ильича. Причем их никто никогда не скрывал. Не нужно копать архивы,
чтобы убедиться в вышесказанном. Достаточно полистать тома собрания
сочинений, относящиеся к эпохе первой русской революции, протоколы
партийных съездов того времени (IV и V), достаточно почитать мемуары
Крупской, Горького, Бонч-Бруевича, книги о жизни С. А. Тер-Петросяна,
вошедшего в историю под партийной кличкой Камо. Он-то стоял во главе
криминальной группы, совершившей тягчайшее уголовное преступление,
связанное с убийством и грабежом крупнейшей суммы денег.
  Спокойно и бесхитростно сообщает об этом Надежда Константиновна в той
части воспоминаний, которыми начинается вторая часть ее мемуаров, глава под
названием "Годы реакции. Женева".
  "В июле 1907 года была совершена экспроприация в Тифлисе на Эриванской
площади. В разгар революции, когда шла борьба развернутым фронтом,
большевики считали допустимым захват царской казны, допускали
экспроприацию. Деньги от тифлисской экспроприации были переданы
большевистской фракции. Но их нельзя было использовать, они были в
пятисотках, которые надо было разменять. В России этого нельзя было
сделать, ибо в банках всегда были списки номеров, взятых при экспроприации
пятисоток".
  Надо сказать, что нельзя этого было делать и за границей, потому что в
европейских банках также имелись номера украденных банкнот. Но этого
большевики не знали.
  Таким образом, благодаря меченым банкнотам были взяты с поличным такие
известные большевики, как Литвинов, будущий нарком иностранных дел,
Семашко, будущий нарком здравоохранения, Карпинский, будущий главный
редактор советских газет и другие.
  Надо думать, что супруги Ульяновы испытывали сильное беспокойство,
поскольку эти самые меченые пятисотенные царские рубли держали в руках.
Владимир Ильич принял их, когда главарь группы Камо, ограбивший почтовую
карету, доставил в целости и сохранности двести тысяч (из 250) рублей на
дачу, где жил вождь фракции большевиков.
  Цитирую из дневника Друга Камо: "...он (Камо, - Ред.). должен был выехать
в Финляндию к В. И. Ленину. На мой вопрос, зачем ему понадобилось везти с
собой бурдюк с вином, он смеясь сказал, что везет в подарок Ленину...".
  Смеялся и Ильич, как пишут биографы, когда увидел, что, кроме вина,
находится в том самом бурдюке. Другая часть денег упакована была в бочонке
с вином, то был бочонок с двойным дном,
  Ну, а Надежда Константиновна, по ее признанию, зашивала эти самые винные
деньги своими руками в стеганый жилет товарища Лядова, известного
московского большевика, перевозившего в этом жилете деньги через кордон.
  Деньги эти, в частности, попали в руки Бонч-Бруевича, главного издателя
партии, часть их он передал другим товарищам, в том числе редактору
грузинской газеты Кобе Ивановичу, то есть Иосифу Виссарионовичу.
  Товарищ Коба получил деньги по полному праву, потому что был одним из
наставников Камо, помог ему, молодому, необученному бойцу партии, стать
профессиональным революционером, боевиком, экспроприатором, грозой
провокаторов... Не стал Камо, как хотел было, вольноопределяющимся. Стал
пролетарским боевиком. Однако Камо никакой не пролетарий: родился у
непутевого отца - мясоторговца, дед его - священник. Природа наделила Камо
бесстрашием, железной волей, даром внушения, лидерства и необыкновенного
актерского перевоплощения. Его видели в одеянии князя, в мундире офицера,
форме студента, в платье крестьянина... Как раз в мундире офицера произвел
он на главной площади Тифлиса акцию, прославившую его в партии как
удачливейшего экспроприатора. Но Камо и убивал провокаторов, о чем пишет
Бонч-Бруевич, а убив, сбросил одного из них в прорубь Невы, о чем рассказ
впереди.
  Первая встреча Ленина и Камо произошла за год до ограбления на Эриванской
площади. (До недавнего времени на ней стоял монумент вождю, и носила она
его имя, как мы видим, не без основания, потому что Ленин - вдохновитель
неслыханного в истории Кавказа грабежа средь бела дня. Конвой из 16
стражников боевики Камо перестреляли, досталось прохожим, лошадям. Бомбы и
выстрелы гремели несколько минут.).
  Как пишет жена Камо Софья Медведева:
  "Свое первое свидание с Лениным Камо описал так: Ильич встретил его
сдержанно, сел к нему боком и прикрыл глаза ладонью, как бы защищая их от
света лампы. Камо все же заметил между неплотно сложенными пальцами рук
испытующий взгляд Владимира Ильича.
  Беседа затянулась. Ленин расспрашивал о ходе партизанской войны на
Кавказе, он ставил ее в пример другим краям. Благодарил за деньги,
доставленные Военно - техническому комитету большевиков. С нарастающим
интересом наблюдал, как Камо потрошил "странную штуку". Между двойных
шкурок бурдюка лежали документы огромной важности: отчет о работе
кавказских большевиков, планы, связанные с подготовкой к Объединительному
съезду, перечень вопросов, ответить на которые мог лишь Владимир Ильич"
(про банкноты эта дама умалчивает. - Прим. ред.).
  Что же этих людей объединяло долгие годы от той первой встречи до дня,
когда на гроб успокоившегося боевика лег венок с надписью: "Незабываемому
Камо от Ленина и Крупской"? Что общего между сыном мясоторговца и сыном
педагога, между волжанином и кавказцем, европейски образованным
интеллектуалом и не одолевшим школы недоучкой?
  Их объединяла страсть к конспирации, подпольной технике, к переодеваниям,
подлогам, мистификациям, к партизанской борьбе (то есть убийствам
"начальствующих лиц", налетам на полицейские участки, городовых и т. д.),
наконец, к экспроприациям, вооруженным захватам банков, касс.
  Страсть к экспроприациям прослеживается через всю жизнь Ильича с того
момента, когда он сформировался как марксист. Великие его учители Маркс и
Энгельс благосклонны были к "партизанской войне", их верный ученик обожал
эту самую войну, писал о ней множество раз с чувством возвышенным, словами
взвешенными, с какими профессиональные адвокаты на суде произносят речи о
закоренелых негодяях.
  В тайной ленинской инструкции, написанной в октябре 1905-го, под
названием "Задачи отрядов революционной армии" читаем:
  "...убийство шпионов, полицейских, жандармов, взрывы полицейских
участков, освобождение арестованных, отнятие правительственных денежных
средств для обращения их на нужды восстания - такие операции уже ведутся
везде, где разгорается восстание, и в Польше, и на Кавказе, и каждый отряд
революционной армии должен быть немедленно готов к таким операциям".
  На совести автора инструкции среди множества разных случившихся в дни
первой революции убийств, произошедших, когда "отряды революционной армии"
взялись за оружие, лежит также малоизвестное преступление, случившееся в
Петербурге, когда Ильич жил в нем на нелегальном положении. Оно
поразительно напоминает преступление, описанное Федором Достоевским в
романе "Бесы". Первоосновой трагедии, поразившей писателя, как известно,
стало убийство главарем революционной организации "Народная расправа"
Сергеем Нечаевым студента Петровской академии Иванова, заподозренного
революционерами в измене.
  "Советская историческая энциклопедия" представляет Сергея Нечаева как
"человека сильного характера и большого мужества, фанатически преданного
идее революции".
  Сергей Нечаев известен не только как убийца, но и как автор "Катехизиса
революционера", призывавшего ради революции идти на любые преступления:
убийства, шантаж, провокации.
  Осужденный как уголовный преступник, Сергей Нечаев, отсидев десять лет в
Петропавловской крепости, умер до появления в Питере Владимира Ульянова.
Последний, оказывается, хорошо знал все, что связано было с этим злодеем. В
беседах с другом молодости партийным издателем Владимиром Бонч-Бруевичем
Ленин высказывался о Сергее Нечаеве как о титане революции, "пламенном
революционере", который "должен быть весь издан". В то же время вождь
возмущался романом "Бесы".
  "В. И. нередко заявлял о том, какой ловкий трюк проделали реакционеры с
Нечаевым с легкой руки Достоевского и его омерзительного, но гениального
романа "Бесы", когда даже революционная среда стала относиться отрицательно
к Нечаеву", - свидетельствовал В. Д. Бонч-Бруевич в журнале "Тридцать дней"
в 1934 году.
  Так вот, убийство, о котором я хочу рассказать, произошло спустя тридцать
пять лет после убийства студента Иванова, но не в Москве, а в Питере, с
легкой руки Владимира Бонч-Бруевича, и, по всей вероятности, с санкции
Владимира Ильича.
  "Не может этого быть, - опять скажут верные ленинцы, - очередная
клевета". Не спешите, товарищи, с опровержениями, закажите в хорошей
библиотеке книгу Владимира Бонч-Бруевича, изданную в 1933 году в Ленинграде
под названием "Большевистские издательские дела в 1905-1907 годах". Отрывок
из этой книги печатался не раз в "Воспоминаниях о Ленине". Однако в этом
отрывке, конечно, никакого намека на убийство нет.
  Но если открыть XII главу книги 1983 года, то на 61-68-й страницах можно
прочесть детально описанную историю, которая позволяет сделать столь
решительный вывод о соучастии автора воспоминаний и его друга в
преступлении. Оно очень напоминает историю, которая потрясла мыслящую
Россию, узнавшую о трагедии в парке Петровско - Разумовской
сельскохозяйственной академии, где произошел самосуд "бесов" -
революционеров над студенгом И. И. Ивановым.
  Только об убийстве в Питере никто в 1906-м не узнан. Узнали о нем много
лет спустя, в 1933 году, но никто не придал тогда значения писанию
Бонч-Бруевича: в то время страна перестала обращать внимание на единичные
убийства, живя в преддверии "большого террора".
  Дело было так. Руководитель боевой организации большевиков Никитич и его
товарищ по кличке Калоша рекомендовали Бонч-Бруевичу курьером в газету
"Новая жизнь" парня по имени Володя, сына бедной женщины, хорошо известной
Никитичу и Калоше. Из газеты перешел их протеже на службу в партийный
книжный склад, которым управлял Бонч.
  Однажды на склад нагрянула в очередной раз полиция. Хорошо ладивший с ней
хозяин подготовился к налету: все крамольное упрятал. Однако на самом
видном месте каким-то образом оказались две пачки запрещенных брошюр.
Пришлось приставу отстегнуть 25 рублей в дополнение к полученным 50.
  Кто подстроил, эту провокацию? Это сделать мог по наущению пристава
кто-нибудь из рабочих. Однако Бонч заподозрил именно непутевого Володьку,
хотя ему лично не было совершенно никакого резона ставить книжный склад в
пиковое положение, подвергать его риску закрытия. В таком случае он лишался
не только работы, полученной по протекции, но и жилья. Бездомный Володька
поселился в комнаге склада, который помещался в большой многокомнатной
квартире дома № 9 на Караванной улице. Володька жил тут припеваючи, водил к
себе на ночь, когда склад не работал, девиц. Они-то и вывели его на чистую
воду.
  Всеми было замечено, что живет Володька не по средствам, одевается во все
новое. По словам Бонча, он "весь был неестественен". "После визита
пристава, - пишет автор, - у меня не оставалось ни малейшего сомнения, что
это дело его рук, и я твердо решил узнать о нем всю подноготную. Он издавна
мне не нравился".
  Началось, как теперь говорят, "частное расследование" хозяина книжного
склада. То был необычный склад. Дело даже не в том, что в нем хранилась
нелегальная литература: подобным полицейских удивить тогда было нельзя. Все
баловались нелегальщиной. Помещение склада использовалось для тайных
заседаний Петербургского партийного комитета, на которые являлся Владимир
Ильич, все тот же Никитич, он же член ЦК Леонид Красин, и другие вожди
партии. Вот на какой склад по рекомендации товарищей попал, сам того не
ведая, Володька.
  Агенты Бонча быстро выяснили, что курьер склада бражничает в трактире и
даже стали свидетелями драки, во время которой по адресу избитого Володьки
неслись слова:
  - Проваливай отсюда, шпионская морда, иначе не быть тебе живым!
  Вскоре заявились на склад девицы, из-за которых случилась драка в
трактире, и заявили принявшему их любезно Владимиру Дмитриевичу, показывая
на комнату Володьки:
  - Тут по ночам идет постоянная пьянка и бражка. А мы знаем, что Володька
деньги получает от сыщика...
  Таким образом девицы свели счеты со своим обидчиком и удалились. А за
парнем продолжили наблюдение и увидели однажды в трактире, что за шкафом
Володька переговорил с сыщиком, передал ему какието бумажки, а получил -
рубли...
  - Я поехал к Красину, сообщив, что его протеже - несомненный шпион, -
пишет Бонч-Бруевич.
  - То-то я замечаю, у меня пропадают бумажки, - сказал Калоша, также
протежировавший Володьке.
  Парня немедленно рассчитали, якобы за пьянку, хотя ничего такого себе
публично он не позволял. Не замечен был и в воровстве, хотя его
провоцировали, выставляли на видном месте дорогие книги, чтобы он их унес.
  Казалось, на этом можно было бы поставить точку: парня уволили, дверь
склада за ним закрылась...
  Но судьба его была решена иначе.
  - Вам возиться с ним не нужно, - приказал Никитич, - а его надо передать
нашим боевикам...
  Владимир Дмитриевич не стал спорить. И тем самым стал соучастником
преступления, которому дал ход. Теперь позволю пространную цитату Бонча,
которая меня привела в шоковое состояние:
  "Боевики тотчас взяли Володьку на учет, проследили его до мелочей, и
только когда установили его полную причастность к охранному отделению, то
он был уничтожен группой боевиков, действовавшей под руководством Камо. Это
было сделано так, что он, исчезнув с квартиры, больше, конечно, туда не
явился и нигде был не найден. Вероятнее всего, течением реки Невы труп его
отнесло под льдом куда-либо очень далеко, когда после того как он был
спущен в прорубь на глухом переходе через Неву".
  Да, убили парня и бросили в прорубь,
  Так что мать, попросившая Никитича составить протекцию сыну, даже не
похоронила своего незадачливого Володьку.
  От кого узнал Владимир Дмитриевич про "исчезновение с квартиры" и другие
криминальные подробности кровавой драмы, не попавшей на страницы ни
уголовной хроники, ни романа, наподобие "Бесов"? Ясно, что такое можно было
узнать только от непосредственных участников убийства, опускавших под лед
труп несчастного Володьки, или от Никитича, давшего команду провести эту
боевую операцию, которая состоялась с ведома Владимира Дмитриевича
Бонч-Бруевича и очевидно, Владимира Ильича Ульянова (Ленина), призвавшего
убивать шпионов. Боевая организация была под его контролем.
  Да, Володька - пренеприятный тип, может быть, даже осведомитель охранки,
тащил бумажки у товарища Калоши, что не мешало тому разгуливать по
столичному граду. Но кто дал право покончить с ним? Кто такие Владимир
Дмитриевич и Владимир Ильич, тезки несчастного Володьки, поступившие с ним
точно так же, как некогда Сергей Нечаев со студентом Ивановым? Кто им дал
право судить и убивать? С таких, как этот несчастный Володька, утопленный в
невской проруби, очевидно, следует начать счет жертв большевисгской партии,
убитых ее карателями еще в далеком 1906 году.
  Так на практике проводилась в жизнь инструкция вождя о "задачах отрядов
революционной армии", где первым пунктом стояло убийство шпионов.
  Истины ради нужно сказать, что экспроприации, так радовавшие сердце
Владимира Ильича, вызывали ярость у многих социал - демократов, особенно у
меньшевиков. На четвертом (Объединительном) съезде партии, состоявшемся в
Стокгольме в 1906 году, подвиги боевиков - кавказцев не заслужили оваций.
Подавляющим большинством голосов съезд принял решение - запретить членам
партии любые экспроприации.
  Но большевики и их боевики, сформировавшиеся к этому времени в
профессиональные группы, если не сказать банды, не подумали выполнять это
решение.
  Спустя год состоялся в Лондоне пятый съезд партии, куда из России по
подложным документам, под кличками съезжается цвет социал-демократии -
большевики и меньшевики, среди них товарищи с Кавказа, в гом числе Коба
Иванович, т. е. Сталин. И на этом съезде "эксы" запретили.
  Когда был этот пятый лондонский съезд? В мае, закончился 1 июня.
  Когда свершился главный подвиг Камо на Эриванской площади? 13 июня 1907
года. И позднее его группа была нацелена на такие "эксы".
  Значит, кавказские большевики, лично товарищ Коба Иванович, плевали на
решения двух партийных съездов.
  Почему? Да потому, что резолюцию о "партизанских выступлениях",
запрещавшую "эксы", они считали... меньшевистской, прошедшей, по словам
товарища Сталина, "совершенно случайно". В известной статье "Лондонский
съезд РСДРП" он писал, что большевики на этот раз не приняли боя, не
захотели его довести до конца, просто из желания "дать хоть раз
порадоваться меньшевикам"...
  Сам-то он лично не голосовал по той причине, что не имел права решающего
голоса, иначе бы оказался в меньшинстве, в компании Ленина,
проголосовавшегося за "эксы".
  Да, вот так-то было дело, дорогие товарищи.

                                                           Лев КОЛОДНЫЙ.

   

  Все документы по истории


       
Нет специального образования?Продаем дипломы специалиста. . Одесса рекомендует купить строящиеся квартиры по низким ценам