Все документы по истории



                         Никита Сергеевич Хрущев
             
                              ВОСПОМИНАНИЯ

                           Отрывки из книги

     Москва, Информационно-издательская компания "Московские Новости", 1999
                  OCR: Проект "Общий Текст"("TextShare") 


ПРОЛОГ

     Ко  мне  давно  обращаются  мои  товарищи  и  спрашивают  (и не  только
спрашивают, но  и  рекомендуют) собираюсь  ли  я  писать свои  воспоминания,
потому  что  я  и  вообще мое  поколение  жили  в  очень  интересное  время:
революция. Гражданская война и все, что связано с переходом от капитализма к
социализму, развитием и укреплением социализма. Это целая эпоха.  Мне выпало
на долю принимать активное участие в политической борьбе с первых дней моего
вступления в партию. Я все время занимал какие-то выборные должности. Войны,
Гражданская и Отечественная, внутренние события широко освещены в печати. Но
есть и "белые пятна",  которые  многим непонятны.  Да и мне они  были долгое
время  непонятными.  После  смерти  Сталина,  когда мы  получили возможность
приобщиться к тем  архивным материалам,  которые нам были неизвестны, многое
предстало в ином свете. Раньше было только слепое доверие, которое мы питали
к Сталину, и поэтому все, что делалось под его  руководством, освещалось как
необходимое  и  единственно правильное.  Когда же мы  сами  начали несколько
критически  мыслить, то стали  проверять  факты,  насколько это возможно, по
архивным данным.
     Многие люди, которые  со  мной встречаются, спрашивают, пишу ли я  свои
воспоминания  о периоде, в котором я живу. Все  мне доказывают,  да я  и сам
понимаю, что это очень ответственный и важный период истории, и поэтому люди
хотели бы  знать о  нем от человека, непосредственно  жившего  в это время и
занимавшего высокое положение, которое выпало на мою долю. Я хотел бы, чтобы
будущее поколение  получило  возможность  самому оценивать явления,  которые
протекали  в период, в который я жил. Этот период очень ответственен и велик
величием дел, которые  совершались  партией  по перестройке  промышленности,
сельского хозяйства, культуры и управления государством. Одновременно с этим
много было сделано такого, что мешало нашему развитию, и если бы это не было
допущено, то достижения были бы еще более грандиозными.
     Я  понимаю заботу  моих  товарищей,  настоятельно  рекомендовавших  мне
взяться за перо.  Пройдет время, и буквально каждое  слово людей,  живших  в
наше  время, станет "на вес золота". Тем  более тех  людей, кому выпала доля
близко стоять у руля, который направлял весь огромный корабль на перестройку
общественно-политической  жизни нашей страны  и тем самым  оказывал огромное
влияние  на мировое  развитие.  Однако я должен буду работать,  не пользуясь
фактически архивным материалом. Это  слишком  сложно, да и  в моем положении
сейчас, вероятно, невозможно.
     Я  хочу  быть очень  правдивым и  буду ссылаться  на факты  так,  чтобы
будущее поколение (а я пишу для него) могло их проверить.  Я буду  указывать
источники, к которым надо прибегнуть, чтобы более детально узнать, проверить
и  понять  факты. По  вопросам,  которые  я считаю особенно интересными  для
будущего  поколения,  факты  были записаны протокольно. С  ними  можно будет
детально  ознакомиться. Сейчас  эти архивные материалы  недоступны,  но  они
станут достоянием всех.  Да и сейчас я считаю, что большинство материалов не
являются закрытыми.
     Я хотел бы высказать  свое мнение  по ряду вопросов, зная по опыту, как
будущее наше поколение будет охотиться за  каждым словом об этом важнейшем и
ответственнейшем  периоде,  в котором  мы  жили,  творили и  создали  мощное
государство.  Это  делалось  нашими  усилиями,  усилиями  народа,  партии  и
руководителей того времени, которые были организаторами масс. Мне повезло: я
тоже был в их числе, в разное время и на разных этапах, от самого маленького
звена нашей  партии --  первичной партийной организации и вплоть до  высшего
руководящего  органа  -- ЦК  партии,  его  Политбюро  и  Президиума,  постов
Председателя Совета Министров и первого секретаря Центрального Комитета. Мне
приходилось присутствовать  при решении  многих  вопросов,  быть  участником
претворения   в   жизнь   принятых   решений,   участником   событий   этого
ответственного периода. Считаю поэтому своим долгом высказать свое мнение.
     Заранее знаю, что нет такого мнения, которое  бы всех удовлетворяло, да
я и  не преследую этой  цели. Но хотел  бы, чтобы среди  тех мнений, которые
будут в той или иной форме записаны и  останутся как  наследство для будущих
поколений, и мое мнение  было  известно.  Такие  мнения  были  по  отдельным
вопросам и общими, и  разными.  Это естественно. Ничего  противоречивого тут
нет.  Да, собственно,  так и  в дальнейшем будет. Истина рождается в спорах.
Даже в одной партии,  стоящей на одной, принципиальной марксистско-ленинской
позиции, у людей могут  быть  разные понимания, разные  оттенки при  решении
того  или  другого вопроса. Живя во время, которое требует гибкого подхода к
решению  тех или иных вопросов, я знаю, что возникнут разные точки зрения и,
возможно, даже противоположные, но это меня не смущает.
     Я полагаюсь на тех людей, которые будут как бы судьями. Судить же будет
народ, который станет знакомиться с этими материалами и делать свои  выводы.
Не  думаю,  что то, что  я скажу,  -- обязательно истина. Нет,  истину будет
находить каждый, сопоставляя разные точки зрения по тому или другому вопросу
в то или другое время. Только этого  я и  хочу.  Глуп тот, кто хотел бы  все
подстричь  под одну  гребенку,  а все,  что  не  подходит  под нее,  все это
объявить ересью,  глупостью, а может быть,  даже преступлением. Пусть  судит
сама история, пусть судит народ.
     Поэтому  заранее прошу извинить за то неправильное, что  читатель может
найти  в моих  записях.  Это  моя  точка зрения,  я так сейчас  смотрю,  так
понимаю, так и пишу. Не хочу приспосабливаться и поэтому не хочу умалчивать,
не  хочу  замазывать,  не  хочу   приглаживать,  не   хочу  лакировать  нашу
действительность. Она не требует этой лакировки, потому что она сама по себе
грандиозна.  Ведь мне посчастливилось жить  в такое переломное  время, когда
старый, сложившийся уклад  жизни на  буржуазно-помещичьей основе мы сломали,
сбросили его и строим новую жизнь на основе новых и теории, и практики.
     Теория без практики -- это мертвая теория. Нам пришлось на основе самой
прогрессивной, марксистско-ленинской теории прокладывать  путь практике. Это
очень сложно, поэтому тот период не исключает ошибок и промахов, вольных или
невольных. Как говорится,  да  простят нас  потомки, учитывая,  что  это был
первый  опыт.  Поэтому   он  единственный,  а  уж  второй  --  какое-то  его
повторение. Пусть и судят нас с учетом условий, в которых мы жили и творили.
Мы  поработали  и только потом начали заниматься  воспоминаниями,  чтобы  не
упустить того  хорошего, что в нашей истории создано нами,  партией, рабочим
классом и трудовым крестьянством, и не повторить тех ошибок и, я бы  сказал,
преступлений, которые были совершены якобы во имя партии и якобы для партии.
Сейчас  ясно,  что это было  злоупотребление властью. Причина  происхождения
этого злоупотребления освещалась в докладах на XX съезде партии и повторно в
какой-то степени на XXII съезде партии. Я считаю, что все, что было по этому
поводу сказано,  было  правильным.  Я и сейчас  стою  на этих  же позициях и
именно  с  них  буду рассказывать об  ответственном  времени  кануна Великой
Отечественной  войны  и  военного  периода  и  потом  последовательно  стану
излагать ход  событий, насколько у меня  хватит сил, так, как  я  его видел,
понимал и оцениваю сейчас.
     С  чего же начать? Думаю, что  надо начинать с  фигуры Сталина. Почему?
Потом, дальше  (если  мне удастся  довести дело до конца) это будет ясно.  А
если тут  же дать в какой-то  степени  объяснение, то  можно сказать, что до
смерти  Сталина  мы  считали,  что  все,  что делалось при его  жизни,  было
безупречно  правильным  и  единственно  возможным  для  того,  чтобы  выжила
революция, чтобы она укрепилась и развивалась.  Правда,  в последний  период
жизни Сталина, до XIX съезда партии  и  особенно сразу же после него, у нас,
людей из его близкого окружения (имею в виду  себя, Булганина, Маленкова и в
какой-то  мере  Берию),  зародились  уже какие-то сомнения. Проверить их  мы
тогда  не имели возможности. Только после смерти  Сталина, и  то не сразу, у
нас хватило партийного и  гражданского мужества открыть занавес и  заглянуть
за кулисы истории. Тогда я и узнал некоторые факты, которые хочу осветить.


 * Часть 1. НАЧАЛО ПУТИ *

НЕМНОГО О СЕБЕ

     В детстве я  сначала жил  в деревне  и полюбил  крестьянский  быт. Но в
основном детские годы  я  провел на рудниках  с отцом,  который  работал  на
угольных копях.  Особенно в  моей памяти сохранилась  его  работа  на  шахте
Успенской, в  четырех  верстах  южнее  Юзовки1.  Сам я трудился в  юности на
машиностроительном заводе, потом на руднике, потом служил в Красной Армии.
     В нашей деревне Калиновка, Курской губернии, хозяйства были небольшими,
скорее маленькими. У крестьян не было техники, только соха и плужок. Правда,
соха  встречалась  уже редко.  Одноконный  плужок  был  рассчитан  на слабую
крестьянскую  лошадь. Плуг, позволяющий пахать глубоко, крестьянская  лошадь
не потянула  бы. Как правило, крестьянин пахал землю плужком в упряжке одной
лошадью, в одну лошадиную  силу. Минеральных  удобрений совсем не было, даже
понятия о них не имели.
     На моей родине главным образом производились пшеница на  продажу и овес
для соседнего  конного завода.  Там  был прекрасный конный завод.  Хозяйство
велось на  очень высоком уровне, хотя тракторов  у  помещиков в то  время не
было.  Пахали   глубоко,  навоза  вносили  много.  Видимо,   у   них  имелся
селекционный семенной  материал, хороший,  отборный, поэтому урожай получали
по тому времени  для крестьянина  совершенно немыслимый:  30  - 35 центнеров
пшеницы с десятины.
     В 1908 году отец и мать нанялись в богатое имение помещика Васильченко.
Я уже был подростком, мне исполнилось четырнадцать лет,  и  я там работал на
пахоте  погонщиком  волов. Труд для  моего возраста был тяжелым,  надо  было
поднимать ярмо, запрягая волов в плуг.  Это входило в обязанность погонщика,
а не плугаря.
     Затем  началась  работа  на шахте  и  заводах,  забастовки,  революция,
Гражданская война.  Обо всем этом  я не буду  рассказывать, может быть, лишь
упомяну кое-где по ходу повествования. В начале 1922 года я из Красной Армии
вернулся в Донбасс  и по партийной мобилизации выезжал в село, на проведение
посевной кампании. Я ездил в  марьинские села, раньше там жили  богато, а  в
голод после 1921  года люди умирали, были даже  случаи людоедства.  Вся наша
работа заключалась  в том,  что мы собирали  крестьян и  призывали  их сеять
хорошо  и  вовремя, а еще  лучше --  провести сверхранний  сев. То,  что  мы
говорили, сами очень плохо понимали. Речь моя была довольно примитивной, как
и речи других товарищей.  Я ведь никогда по-настоящему не занимался сельским
хозяйством, и все мои познания основывались на том, что я  видел в детстве у
своего дедушки в Курской губернии.
     В  том  же 1922  году  я пошел  учиться на рабфак,  проучился три года.
Секретарем уездного  комитета партии  у  нас был Завенягин2. Когда я  кончал
рабфак, то секретарем окружкома (тогда от уездов перешли к округам) стал уже
Моисеенко3.
     После окончания рабфака в 1925 году мне не дали возможности поступить в
высшее  учебное заведение.  Я  хотел  учиться,  получить специальность. Имея
склонность   к   инженерным  вопросам,  я  мечтал   поступить  на  факультет
машиностроения.  Как  слесарь  я  любил  свою  техническую профессию,  любил
машины, но в Юзовке мне сказали:
     -- Нет! Надо идти на партийную работу, потому что это сейчас главное.
     Так я стал  секретарем партийного комитета в  Петрово-Марьинском уезде,
смешанном по  профилю. Это выражалось в том, что собственно  Марьинский уезд
был сельскохозяйственным, а угольные  копи назывались  Петровскими рудниками
(бывшие Карповcкие),  в честь Григория Ивановича Петровского4,  который, еще
будучи депутатом  IV Государственной думы,  как-то приезжал туда.  Я не могу
сказать, выступал ли он, но к выступлению  готовился. Меня пригласили на это
собрание  рабочих,   которое  созывалось  нелегально.  Потом  его  отменили.
Подробностей  я не  знаю,  поскольку не  входил в число  организаторов.  Мне
просто сказали, что полиция пронюхала о месте собрания, и Григорий  Иванович
сообщил,  что раз  так, то оно не состоится. Я уже шел к месту  сбора, а там
специально выставленные люди предупреждали, что собрания не  будет.  Приехал
же  туда  Петровский  потому,  что был  избран  в Думу  от Екатеринославской
губернии, в состав которой входили эти рудники.
     Когда я  принял  дела  первого  секретаря  укома партии,  мне  пришлось
заниматься всем, включая сельское  хозяйство. Уком располагался в поселке на
шахте Трудовская  No  5.  Она и сейчас действует. Тогда  это  была маленькая
шахта  с  поселком, расположенным в степи, рядом  с большим и богатым  селом
Марьинка.  Неподалеку находилось село Григорьевка, а еще ближе к рудникам --
большое  село Кременная. Назвался  груздем --  полезай в кузов! Раз  избрали
секретарем укома,  я должен  был  давать универсальные руководящие указания.
Так я стал человеком, облеченным  ответственностью и за состояние  сельского
хозяйства  в  уезде,  и   за   добычу  угля  рудниками,  и  за  деятельность
Красногоровского  завода керамических  изделий.  В  Донбассе это  был  тогда
единственный завод, вырабатывавший огнеупорный кирпич для облицовки доменных
и  мартеновских печей. Мои функции заключались не в обеспечении производства
сельскохозяйственных  продуктов,  а  в  выколачивании   этих   продуктов  из
крестьянских дворов.
     В 1926  году на партийной окружной конференции меня  избрали заведующим
орготделом  Окружного  партийного  комитета.  Организационная структура была
такой:  заведующий  орготделом   являлся   заместителем  первого  секретаря.
Единственным  секретарем в окружкоме  был тогда  Моисеенко.  Позже  мы с ним
разошлись,   не  сработались.  Он  трагически  кончил  свою  жизнь,   будучи
расстрелян в результате  произвола 30-х годов. Я убежден, что он был честным
человеком. В окружкоме мы тоже  занимались  сельским  хозяйством. Оно  тогда
поднималось  как на дрожжах. Стимулятором послужила ленинская политика нэпа,
ставшая  двигателем  частной  инициативы.  В  результате сельское  хозяйство
быстро восстановилось до дореволюционного уровня, а кое в чем его превзошло.
Продуктов в 1925 г. у нас было сколько угодно и по дешевке.  После 1922 г. с
его  голодом  и  людоедством  теперь настало  изобилие  продуктов.  Сельское
хозяйство поднималось прямо на глазах. Это было просто чудо. В селе Марьинка
в  начале весенней кампании 1922 года я проводил собрания  и  видел, в каком
состоянии находились  тогда крестьяне.  Они  буквально шатались от ветра, не
приходили,  а приползали  на  собрания. Когда  же я приехал  туда секретарем
укома, их было трудно узнать. Просто чудо, как поднялись люди.
     Зажиточным  людям  дали возможность применять наемную силу. Кулаки этим
воспользовались,  они получили  в  аренду сельскохозяйственные  предприятия,
мельницы.
     Одним   словом,   была   предоставлена  довольно   широкая   инициатива
экономического порядка, и сельское хозяйство очень
     быстро  восстановилось,  оно  полностью  обеспечивало  все  потребности
рынка. Главная  наша задача теперь  заключалась в  соревновании с частником.
Надо было обеспечить Марьинский кооператив продуктами и добиться того, чтобы
он лучше обслуживал население, больше продавал.
     1  ЮЗОВКА  --  название,  которое  носил  этот  город до 1924  года.  В
1924-1961 гг. назывался  Сталине, потом --Донецк. Упомянутые  ниже в  тексте
уезды охватывали в основном западную часть Донбасса. В составе этих районных
организаций РКП(б) преобладали горняки и шахтеры, хотя имелось также  немало
металлистов. Шахты Петрово-Марьинского  уезда  находились  преимущественно в
бассейне реки Волчья.
     2  ЗАВЕНЯГИН  А.П.  (1901-1956)  --  член  КПСС  с  1917  г.,  директор
Магнитогорского  металлургического  комбината,  с 1933 г. первый заместитель
наркома тяжелой промышленности, с 1938 г. начальник строительства и директор
Норильского горно-металлургического комбината,  в 1941-1950 гг.  заместитель
наркома (министра) внутренних дел, с 1953  г. заместитель министра  и с 1955
г. министр  среднего  машиностроения, одновременно заместитель  Председателя
Совета Министров СССР.
     3  МОИСЕЕНКО К.В.  -- член  РСДРП  с 1917 года.  Один из  ответственных
партработников на Украине.
     4  ПЕТРОВСКИЙ Г.И. (1878-1958) -- ремесленник,  участник революционного
движения с 1897 г., член РСДРП с 1898 г., депутат IV Государственной думы. С
1917  г.  нарком  внутренних дел Советской  России, в 1919  г.  председатель
Всеукраинского ревкома,  в 1919-1938 гг. председатель Всеукраинского ЦИК,  с
1922  г. один из председателей  ЦИК СССР, член  ЦК партии в 1921-1939 гг.  и
кандидат в  члены  Политбюро ЦК партии  в 1926-1939  годах. В  1937-1946 гг.
депутат  Верховного  Совета СССР, с 1940 г.  зам. директора Музея  революции
СССР. Позднее пенсионер.

XIV ПАРТКОНФЕРЕНЦИЯ

     В апреле 1925  г. открылась XIV партийная конференция. Меня  избрали на
нее от Юзовской парторганизации. Во главе ее стоял Моисеенко  ("Костян", как
мы его называли), о котором я  уже упоминал. Это был студент,  не окончивший
медицинского института, прекрасный оратор и хороший организатор. Его отличал
сильный  мелкобуржуазный налет,  а  его  связи  и окружение были чуть ли  не
нэпманскими. Поэтому  мы  его выставили потом из секретарей. Это скандальное
дело  дошло  до ЦК КП(б)Украины, и  к нам  приезжала комиссия. Она разбирала
наши споры,  признала  наши  доводы основательными, и  он был  освобожден от
должности секретаря.
     А  тогда,  когда  шла  конференция,  Моисеенко  буквально завоевал  умы
коммунистов Юзовского  округа. По подготовке  он был на  голову  выше других
членов нашего актива. Не помню, сколько тогда  от нашей Юзовской организации
было  избрано  делегатов.  Человек  восемь,  что  ли, с решающим  голосом  и
человека  четыре с совещательным,  в том числе я. Делегаты  тогда избирались
демократично.   Я    возглавлял    Петрово-Марьинскую   районную   партийную
организацию, а  по количеству  членов партии она занимала шестое или седьмое
место.  На  первом  месте  стоял Юзовский район,  потом  Макеевский,  затем,
кажется,   шли   Буденновский,   шахты   Рутченково   и   т.   д.,   наконец
Петрово-Марьинский. Поэтому меня избрали с совещательным голосом.
     Это для меня было большой радостью.  Главное -- возможность  побывать в
Москве,  посмотреть столицу, побывать на всесоюзной конференции, послушать и
увидеть  вождей.  Украинской   организации  на   конференции  было  отведено
центральное место в зале. (Сейчас там заседает Верховный Совет СССР. А тогда
это, кажется, был Владимирский зал, он не был еще перестроен, имел колонны и
был неудобен для таких больших заседаний. Другого подходящего зала  в Кремле
не  было,  и  именно   в   этом  помещении  проходили   партийные  съезды  и
конференции.)    Слева    от   нас    сидела   Московская    делегация,    а
справа--Ленинградская. Мы занимали центр  зала, а  в этом  центре у Юзовской
делегации  были  первые места.  Вообще  пролетарской Донбасской  организации
принадлежало боевое положение в партийной организации Украины. Секретарем ЦК
КП(б)Украины являлся тогда  Каганович1, председателем Совнаркома -- Чубарь2,
Григорий Иванович  Петровский был  председателем ВУЦИК, Скрыпник3 --  членом
Политбюро;  Шлихтер4  тоже занимал видное положение  в партийной организации
Украины.
     На меня работа конференции произвела исключительно сильное впечатление.
Я увидел руководителей государства и партии. Они были тут же, близко. А жили
мы тогда в Каретном ряду,  в Доме  Советов (так, что ли, он назывался). Жили
довольно просто, нары там были, и мы,  как говорится, впокат на них спали. Я
помню, что  тогда Постышев5, кажется, секретарь Харьковской парторганизации,
приехал  с  женой и тоже так, в ряду, спал вместе с нами,  и  там же, рядом,
спала его жена. Это вызывало шутки в отношении Постышева. Мы  тогда были все
молоды. Постышев пользовался уважением в партийной организации, и моим в том
числе.
     Я  рано  вставал  и  пешком  шел в Кремль,  чтобы прийти раньше  других
делегатов и  занять  выгодное место.  Каждая делегация  имела отведенные  ей
места, а уж  внутри делегации  каждый делегат занимал то место, которое было
свободно. Вот мы  и хотели сохранить за  собой  первые места перед трибуной.
Поэтому надо было  вставать пораньше и бежать туда  без завтрака.  Однажды я
вышел и сел на трамвай,  не зная маршрутных номеров, а трамвай, оказывается,
не  туда  шел, куда  мне нужно,  и  он меня завез неизвестно  куда. Тогда  я
отказался  от  услуг  транспорта  и  стал  ходить пешком.  Приходилось  рано
вставать и бежать, но  зато  я приметил  путь,  как  добраться безошибочно в
Кремль с тем, чтобы занять в зале место поближе.
     Потом  начали  делегации фотографироваться.  Уже тут,  на  конференции,
выделялся Сталин.  Он  был признан первой персоной не только нами,  рядовыми
руководителями партийных организаций. Руководитель нашей областной партийной
организации  Моисеенко обратился с просьбой к Сталину  от Юзовской делегации
сфотографироваться с нами. Нам сказали, что Сталин согласился и что он потом
передаст, когда у него будет такая возможность. Мы ждали. Наконец в одном из
перерывов нам сказали, чтобы  мы собрались в Екатерининском зале, там  будем
фотографироваться  всей  делегацией.  Мы  все,  конечно,  собрались.  Пришел
Сталин. Стали рассаживаться, расселись. Сталин сел, как  мы его  и  просили,
посередине.
     Почему я об этом фотографировании вспоминаю?  Фотограф возился у своего
аппарата. Это  был  Петров6,  крупный  специалист  своего  дела,  много  лет
работавший  в  Кремле. Его  знали все партийные работники, которые бывали на
съездах  и на конференциях. Петров как фотограф  начал указывать,  как  кому
нужно  голову  повернуть, куда  кому смотреть.  Вдруг  --  реплика  Сталина:
"Товарищ  Петров  командовать  любит, а  у нас  командовать  нельзя,  нельзя
командовать!". Этот  инцидент  на меня  и на моих друзей  произвел (мы потом
обменивались  мнениями)  хорошее  впечатление.  Нам   казалось,  что  Сталин
действительно является демократичным человеком, что его такое замечание было
не случайным и  что эта  шутка органично  присуща натуре  Сталина. Потом, во
время работы конференции,  выступление Сталина,  его реплики тоже говорили в
его  пользу. Я все  больше  и больше проникался  глубоким  уважением к  этой
личности.
     1 КАГАНОВИЧ Л.М. (1893-1991) -- рабочий-кожевник, член РСДРП  с 1911 до
1962 года. До 1917 г. участник подпольной ее деятельности как член партийных
комитетов   Екатеринослава,    Киева,   Мелитополя,   Юзовки,   председатель
нелегального профсоюза кожевников. В 1918-1921 гг. на партийной  и советской
работе  в Москве, Нижнем Новгороде, Воронеже, Ташкенте. С  1924 г. секретарь
ЦК РКП(б), в  1925-1928  гг.  генеральный секретарь  ЦК КП(б)Украины,  затем
вновь  работал  в ЦК ВКП(б).  В 1930  г.  избран первым  секретарем МК и МГК
ВКП(б) и  членом Политбюро ЦК  партии, в 1933 г. заведовал сельхозотделом ЦК
партии, в 1934 г.  -- транспортным, в  1935-1937 гг. нарком путей сообщения,
затем  нарком тяжелой  промышленности, в  1938  г. заместитель  Председателя
Совнаркома СССР, в 1939-1949 гг. нарком нефтяной и топливной промышленности.
С   1942  г.   член   Государственного   комитета   обороны.  После  Великой
Отечественной  войны  занимал  ряд  руководящих партийных и  государственных
должностей на Украине, в Совете Министров СССР и союзных министерствах. Член
ЦК партии в 1924-1957 годах. В 1957 г. входил в так называемую Антипартийную
группу внутри ЦК КПСС. В дальнейшем -- пенсионер.
     2 ЧУБАРЬ В.Я. (1891-1939) -- крестьянин, член РСДРП с 1907 г. С 1911 г.
рабочий, участник  трех  российских  революций, в  1918-1922  гг.  сотрудник
ведущих  хозяйственных ведомств, с 1923 г. Председатель  Совнаркома  УССР  и
заместитель Председателя Совнаркома СССР. С 1934 г. заместитель председателя
Совета  Труда и Обороны СССР, с 1937 г.  народный  комиссар финансов СССР, с
1938 г. 1-й заместитель  Председателя Совнаркома СССР, член ЦК партии с 1922
г., член  Политбюро  ЦК ВКП(б)  с  1935 года.  Необоснованно  репрессирован,
реабилитирован посмертно.
     3  СКРЫПНИК  Н.А.  (1872-1933)  --  служащий,  участник  революционного
движения  с  1897 г.,  член  РСДРП  с 1898  г., в 1917-1933 гг. занимал  ряд
руководящих государственных  постов на Украине,  перед  кончиной заместитель
Председателя  Совнаркома УССР,  член ЦК  ВКП(б) с 1927  года. Окончил  жизнь
самоубийством.
     4 ШЛИХТЕР А.Г. (1868-1940) -- рабочий, участник революционного движения
с  1891 г., член РСДРП с 1898 г., участник трех российских революций, с 1917
г. занимал  ответственные государственные должности,  с 1921 г.  --  высокие
дипломатические  должности,  в  1927-1929  гг.  нарком  земледелия  УССР,  в
1931-1938  гг.  --  вице-президент  Академии  наук  УССР,  кандидат  в члены
Политбюро ЦК КП(б)У в 1926-1937 гг.
     5 ПОСТЫШЕВ П.П. (1887-1939)-- рабочий,  член РСДРП с  1904 г., участник
трех российских революций, в 1917-1922 гг. занимал ряд военных,  партийных и
государственных должностей на Дальнем Востоке, а с  1923  г. --  на Украине,
секретарь ЦК и член Политбюро ЦК КП(б)У в 1926-1930 гг., секретарь ЦК ВКП(б)
в  1930-1933  гг.,  затем  2-й секретарь  ЦК  КП(б)У,  с  1937 г.  секретарь
Куйбышевского обкома ВКП(б), в 1934-1938 гг.  кандидат в члены Политбюро  ЦК
ВКП(б),   член   ЦК  ВКП(б).   Необоснованно  репрессирован,  реабилитирован
посмертно.
     6 ПЕТРОВ Г.Г. (ум. 1962)--один из наиболее популярных правительственных
фотографов той поры.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О НЭПе

     Скажу несколько слов  о нэпе. Я помню то время,  когда после разрухи  и
голода вдруг ожили города, появились продукты, начали падать цены. Это было,
конечно,   отступление.   Но  оно  помогло  нам  оправиться  от  последствий
Гражданской войны, набраться сил. В этом  проявилась  мудрость  В.И. Ленина,
когда  он  в 1921  г.  пошел на такой опасный,  но неизбежный,  необходимый,
смелый,  решительный  и   прозорливый  шаг--переход  к  новой  экономической
политике.   Новая   экономическая   политика  --  это,  так  сказать,  общая
формулировка, а  по существу открывалась  возможность для  оживления частной
собственности  и оживления  кулака, я  уж  не говорю  о середняке.  Поднялся
торговый элемент и даже крепко стал на ноги.
     В 1925 г. я  столкнулся  с нэпманами.  Тогда  были  арендаторы, которые
держали мельницы.  Произошел такой анекдотичный случай: арендатором мельницы
оказался  человек,  который  отличился во  времена  Гражданской  войны,  был
награжден орденом Красного Знамени...
     На  тему  о  нэпе,  я  помню,  бывали  частые  споры  среди   партийных
руководящих  кадров и  в  волости, и в уезде.  В уезд  нас часто вызывали  и
обязательно,  как  говорили тогда  (да и сейчас говорят), для накачки за то,
что мало  мы  продаем хлеба через  кооперацию,  мало  продаем  мяса и других
продуктов питания. Я как секретарь райкома почти каждый день ходил  на базар
и присматривался. Тогда лозунги  были "Учиться торговать!" и "Кто кого?". Мы
через кооперацию  должны были победить  торговцев  и торговлю взять в  свои,
государственные  руки,  но не  путем  административных мер,  а путем  лучшей
кооперативной торговли. Мы  стремились дешевле продавать, лучше обслуживать,
иметь  более  качественный  товар.  Вот  рычаги,  которыми  мы  должны  были
овладеть.
     Бывало,  иду  по базару, смотрю -- наши  кооперативные лотки торгуют, и
частник рядом  сидит. Мне  всегда  было больно  смотреть, потому что  больше
толпилось людей  у  частных магазинов, а  ведь это были рабочие и  служащие,
других на руднике не было. Почему так получалось?  Мясо у нас было  не хуже.
Частник брал  за  счет лучшей расфасовки, более внимательного  отношения.  К
тому же хозяйка хочет выбрать, хочет немножко поковыряться, посмотреть  то и
другое,  пощупать  руками, вот торговец ее и обхаживал. Кроме  того, частник
уже  имел  своих постоянных покупателей, которым  он давал в  кредит,  а это
имело большое значение. Кооперативы этого не делали.
     Бывало, я, обойдя базар, сейчас же направлял свои стопы в кооператив, в
главный магазин, и там встречался  со своим другом Ваней Косвинским. Он  был
председателем  рабочего  кооператива.  Очень   хороший  товарищ,  коммунист,
отличился во время  гражданской  войны,  воевал  в тылу у  белых, командовал
бронепоездом.  Бронепоезд был примитивный,  рабочие сами сделали его в своих
мастерских. Вот, помню, как только дверь открываю, он сразу: "Ну, что, идешь
опять ругать?". "Да,  иду ругать". --  "Я сам уже ходил, сам смотрел. Что  я
могу сделать? Мы  все  делаем, что, казалось  бы, нужно, а  все-таки  больше
привлекают покупателя частные торговцы".
     Осенью буквально был уже завал товаров и сельскохозяйственных продуктов
-- овощей, арбузов,  дынь и птицы. Дело  в том, что Петрово-Марьинский район
по тому  времени  был крайним юго-западным  районом промышленной Юзовки. Это
был уже, как говорится, край света угольных шахт. Дальше шахт тогда  не было
(теперь   они  и  дальше  шагнули,  к  Днепропетровску).  Поэтому  там  жили
крестьяне.  Села  были богатые,  степные, хорошо  обеспеченные  землей.  Там
имелись  села   и   с  греческим   населением,  очень  крупные.  Греки  были
скотоводами. Они любили и помногу  держали овец. Поэтому у них были баранина
и  брынза, крестьяне привозили на продажу  гусей,  уток и индеек. И  все это
задешево. Стандарт на цены у нас  тогда сохранялся довоенный.  До войны фунт
мяса  стоил  в Юзовке и в окрестностях 15 копеек. 15 копеек стоило мясо  и в
1925 г., и в 1926 году. До 1928 г. имелся избыток мяса.
     Тут  я несколько  отклонился от  темы, но это  отклонение  имеет  к ней
отношение.  В  Петрово-Марьинском  районе  тогда  существовали две  коммуны.
Особенно хорошо  работала  коммуна в Максимилиановке, большом красивом селе.
Там  была и партийная организация, как тогда называли--ячейка. Председателем
правления  коммуны являлся Колос1, человек  огромного роста, просто великан,
своей комплекцией как бы соответствовавший фамилии. Он давно  уже умер, да и
тогда это  был  человек в летах.  Очень  порядочный,  хороший коммунист,  по
профессии портной.  Заместителем у него был замечательный крестьянин Емельян
Гомля  или,  как  его  тогда  называли украинцы,  Емелька  Гомля. Этот умный
человек  обладал исключительным чувством юмора. Бывало, когда он выступал  и
критиковал  бюрократические  налеты  советских  учреждений,  так  люди,  как
говорится, животы от смеха надрывали. Он часто бывал на партконференциях, на
окружных съездах. Помню, однажды
     выступал  он и  критиковал руководителей  округа  за то, что  они редко
бывают на селе: "Что же вы? Вот мы  просим, просим, чтобы к нам приезжали из
округа,  но  им,  видно,  плохо село  видно,  потому  что  здесь много  дыма
(металлургический завод и шахты), и  за этим  дымом они  нас  не  видят".  И
другие тому подобные примеры он приводил.
     Их  коммуна хорошо жила.  А это  было не  так  часто в  то  время среди
коммунаров. Большинство коммун имело потребительский характер, и жили они за
счет подачек от государства, сами себя не прокармливали.  А эта  коммуна как
раз жила на  собственные средства. Там  подобрались хорошие  люди  и хорошие
организаторы. Они хорошо обрабатывали землю, честно работали. Трактора у них
не было, да и я сам тогда о тракторе только слышал, что он есть на свете, а,
как говорится, в глаза его не видел. Работали тогда главным образом на волах
и  лошадях.  Обстановка  политическая  тогда была хорошая. Рабочие  понимали
лозунги  партии,  усвоили  их,  а   ведь   это  болезненно   было  --  новую
экономическую политику проводить, и они правильно ее понимали.
     Сталина же широкая публика, выражаясь  языком обывателя,  узнала тогда,
когда  развернулась  жестокая борьба  внутри  партии, борьба  с троцкистской
оппозицией в  1923-1924  годах.* Тогда Сталин и всплыл  как организатор, как
Генеральный  секретарь Центрального  Комитета.  Впрочем,  тогда особая  роль
Сталина слабо воспринималась в  широких партийных кругах, я уж и не говорю о
беспартийных.   В   борьбе   того   времени  особенно  выделялся  Зиновьев2,
председатель  Исполкома  Коминтерна.   Коминтерн  тогда   приобрел   большой
авторитет:  это  была  международная  коммунистическая организация,  которая
держала курс на  мировую революцию. Зиновьев возглавил ее, следовательно, он
и являлся как бы главным в этом движении. Бухарин3 в то время тоже был очень
популярен и очень уважаем.  По-моему,  уже  к тому времени была написана его
книга,  которая  называлась  "Азбука коммунизма". Молодые коммунисты учились
коммунистическому миропониманию прежде всего  по этой  "Азбуке  коммунизма".
Отсюда выросла и популярность Бухарина.
     Лично  я  Бухарина  видел  и слышал, еще когда служил в Красной Армии в
1919 году. Тогда наша часть стояла в Курске, и я не знаю, по какой  причине,
но  в это же время Бухарин с большой группой коммунистов приехал в Курск. Он
выступал на партийном активе губернии. Я тоже был  приглашен  как  секретарь
партийной  ячейки  своей  воинской  части. Там-то я видел и слышал Бухарина.
Бухарин очень всем нравился своим характером, своим демократизмом,  а  в  то
время  это имело большое значение (хотя это и сейчас имеет значение). Да, он
очень нравился всем, а меня он буквально очаровал. Потом я  встретился  и  с
товарищами,  которые  входили  в  его группу. Это были простые коммунисты из
Москвы, моего же уровня  и  политического  развития.  Они  тоже  говорили  о
демократичности  Бухарина, и это особенно подкупало тогда. Они говорили, что
он с ними вместе живет в общежитии, в столовой питается  с  ними  из  одного
котелка, и прочее. Это имело, конечно, большое значение.

     ------------------------------------
     *  Здесь  и  далее автор  пользуется  терминологией,  принятой  тогда и
продолжавшей существовать в пору, когда он записывал свои воспоминания.

     Вспоминается  еще такой  случай.  У  меня  был  приятель  Лев Абрамович
Римский.  С ним я много лет  работал в Донбассе и потом встречался в Москве.
Он  был  приятелем  Тевосяна4: они  вместе  учились в  Горной академии,  оба
окончили ее и сохраняли дружеские отношения. Он  работал в отделе  кадров  в
Наркомате  черной  металлургии, а начинал  свою деятельность комсомольцем  в
Одессе.  Потом  работал  в  Киевском  губкоме   и  в  Сталине  (Юзовка  была
переименована и названа именем Сталина).
     Мне  пришлось  с  Римским  работать,  когда  после  Петрово-Марьинского
района,  кажется  в 1926  г., я  был  избран заворгом  окружного  партийного
комитета.  Заворг  в  те  времена,  собственно,  являлся  вторым  секретарем
окружного  комитета.  Секретарем  был  Моисеенко,  тогда  имелся  лишь  один
секретарь. Потом шел заведующий  орготделом,  который считался  заместителем
секретаря окружного комитета. Потом  шел  заведующий агитпропом. В мое время
заведовал агитпропом  Сергеев5. Я  не помню его настоящую  фамилию,  он  был
еврей.  Это  был замечательный коммунист, преданный  делу  партии, и хороший
работник. К сожалению, он, как и многие  тысячи ему подобных, погиб во время
террора, который ввел  в партии  Сталин. Римский же был начальником окружной
партийной школы. Я не помню, в каком году, в 1926-м, а может быть, в 1927-м,
слушатели партийной  школы6 поехали  в  Москву во  время  зимнего перерыва в
занятиях  набраться  ума-разума,  посмотреть  столицу,  познакомиться  с  ее
достопримечательностями. Это -- естественное  желание  всех людей Советского
Союза, да и не только Советского Союза, побывать в Москве.
     Римский, как он потом рассказывал, решил позвонить Сталину и попросить,
чтобы  тот  принял  их  делегацию.  Думаю,  что,  наверное, не  весь  состав
партийной школы туда ездил, а какая-то группа,  но большая, видимо,  человек
60. Впрочем, это не столь важно для данного вопроса. Римский рассказывал: "Я
позвонил по телефону,  меня  соединили  со Сталиным (это  на  меня произвело
впечатление  --доступность Сталина),  и я  попросил,  чтобы он  принял  меня
вместе  со слушателями  партийной  школы.  Сталин согласился  и сказал,  что
Римскому  передадут (он записал  адрес), когда он сможет  это  сделать.  Вот
позвонили,  и  они поехали в  Кремль (тогда,  до  1937  г..  Кремль  еще был
доступен людям), они прошли туда через Никольские ворота. Я сейчас не помню,
какими вопросами  заинтересовался Сталин. А привожу этот эпизод  потому, что
мне запомнилось характерное высказывание Сталина, которое мне импонировало и
на меня произвело сильное впечатление".
     Далее Римский рассказывал, как он обратился к Сталину: "Товарищ Сталин,
мы  вот с  бывшей  Юзовки. Сейчас  Юзовка переименована  и  носит  Ваше имя.
Поэтому мы хотели,  чтобы Вы  письмо написали юзовским,  Сталинским рабочим.
Это  произвело  бы  хорошее впечатление на  население  Сталинского  округа".
Сталин ему так ответил: "Я не помещик, а рабочие завода не мои крепостные. Я
им  писать не  буду и  не  люблю, когда это  делают другие".  Лев  Абрамович
Римский был сугубо  партийный  человек, исключительной  чистоты и честности.
Коммунистическая щепетильность до мелочей  пронизывала его сознание, все его
поведение, деятельность и всю  его  жизнь. Вот почему он был приятно поражен
случившимся. Приехав домой, он  рассказал все в окружном  комитете партии, и
это  стало  достоянием всей  округи.  Такая  фраза  Сталина  произвела очень
сильное  впечатление. Этот  случай говорил о демократичности, доступности  и
правильном понимании Сталиным своего места.
     Помню  еще и  такой  эпизод, относящийся тоже  к  тем  временам.  Тогда
разгорелась острая борьба с троцкистами, а потом с зиновьевцами. Я все время
находился на партийной работе,  заведовал  орготделом  в окружном  комитете,
участвовал  в работе XIV партийной конференции и XIV  партийного  съезда, XV
партийной конференции и XV партийного  съезда.  По годам я не сделал  сейчас
выборок,  да это  и не столь существенно:  я ведь говорю  не об  этом,  а  о
личности  Сталина.  Тогда  практиковались  заседания  Политбюро  с  ведением
стенограммы. Все стенографировалось, и эти стенограммы рассылались партийным
организациям.  До  района,  по-моему, они  тоже  доходили,  там  привлекался
партактив, и их зачитывали. И вот, помню, читали мы одну стенограмму. Читали
     усердно, хотели разобраться в сути споров и определить свое отношение к
ним.
     Кажется,  Сталин  спорил  не  то с Троцким7,  не  то с  Зиновьевым. А я
запомнил его выражение, которое мне понравилось: что-то Сталин доказывал, те
с ним не соглашались  и не уступали, дискуссия была очень острой, и  Сталин,
когда они с ним не согласились, выразился так: "Ну, что же вы? Я все сделаю,
чтобы  сохранить  единство  партии, чтобы  обеспечить  ее  монолитность. Это
необходимо для победы.  Но раз  вы так себя ведете.  Бог с вами". На это его
выражение я и обратил внимание. Конечно, я религиозным  человеком  ни тогда,
ни даже  в раннем своем  возрасте  уже  не был  и, конечно, это выражение не
характеризовало  Сталина  как религиозного  человека,  хотя  он  и  учился в
духовной  семинарии. Оно  значило: что  же я с вами сделать  могу, зла я  не
желаю.  Бог с  вами,  одумаетесь и сами  поймете ошибочность своей  позиции.
Такая терпимость  мне  понравилась, в  моем понимании это говорило в  пользу
Сталина.
     Позднее, когда я узнал Сталина, то вспомнил об этом и понял, что это --
его ловкость,  его иезуитство. Он играл на  чувствах  людей,  желая показать
свою терпимость, свою волю к единству партии и если не уважение, так хотя бы
терпимость к мнениям других членов коллектива, в котором он работал. Это был
обман, это был расчет, он  хотел забросить удочку, грубо говоря, и на крючок
ловить людей,  которые искренне  хотели правильно его понимать.  И я  в  том
числе тоже явился жертвой сталинской уловки.
     1 КОЛОС Г.А. -- член РСДРП с 1917 года. Активный участник крестьянского
движения на Украине.
     2 ЗИНОВЬЕВ Г.Е. (Радомысльский) (1883 -- 1936) -- член Коммунистической
партии с 1901 г., активный  участник революционного движения, с декабря 1917
г. председатель  Петроградского совета,  в  1919  -- 1926  гг.  председатель
Исполкома Коминтерна, член ЦК партии в 1907 -- 1927 гг., член Политбюро ЦК в
1921 --1926 гг., член ВЦИК и ЦИК СССР. Необоснованно репрессирован.
     3 БУХАРИН Н.И. (1888 -- 1938)  -- сын учителя,  член  РСДРП с  1906 г.,
один из сподвижников В.И.Ленина, с 1917 г. (и до  1934 г.) член ЦК партии, в
1918  -- 1929 гг. редактор  газеты  "Правда",  один из лидеров  Октябрьского
вооруженного восстания в Москве, с  1919  г.  кандидат в члены Политбюро и в
1924 -- 1929 гг. член Политбюро ЦК партии, член ЦК партии в 1917 -- 1934 гг.
с 1926  г.  один  из лидеров  Коммунистического  Интернационала,  с 1929  г.
академик,  далее  неоднократно преследовался  по партийной и государственной
линии,  с  1929   г.  член  президиума   ВСНХ,  с  1932  г.   член  коллегии
Наркомтяжпрома, с 1934 г.  ответственный редактор  газеты "Известия", с 1935
г. член ЦИК СССР
     и  Конституционной  комиссии  СССР.  Автор   многочисленных  трудов  по
экономике,  социологии,  политике,  литературоведению, теории  науки  и  пр.
Необоснованно репрессирован, реабилитирован посмертно.
     4  ТЕВОСЯН И.О.  (1902 -- 1958) -- сын портного, член РКП(б) с 1918 г.,
участник Гражданской  войны в Советской  России  и Азербайджане, инженер,  в
дальнейшем занимал ответственные  инженерные и административные должности, с
1936 г. первый заместитель наркома  оборонной промышленности, в 1939 -- 1940
гг.  нарком судостроения,  в  1940  --  1953  гг.  нарком  (министр)  черной
металлургии СССР, с  1949 г. заместитель Председателя Совета Министров СССР,
с 1956 г. посол в Японии, член ЦК ВКП(б) с 1939 года.
     5  СЕРГЕЕВ  К.М, --  член РСДРП с 1917  г.,  в дальнейшем  занимал  ряд
партийных должностей.
     6  Партийные  школы  составляли  одно  из  звеньев  системы  партийного
просвещения,   предназначенной   для  повышения   образовательного   уровня,
теоретической подготовки,  служебной  квалификации членов  ВКП(б)  в  рамках
обязательной политической  учебы. В 1920-е годы эта система включала в  себя
серию   ступенек   от   начальных  школ  политграмоты  до   коммунистических
университетов. Окружная партшкола была средним звеном данной системы.
     7   ТРОЦКИЙ   Л.Д.   (Бронштейн)   (1879   --   1940)    --    участник
социал-демократического  движения   с  1897   г.,  с  1903   г.  примыкал  к
меньшевикам,  в 1905 г.  председатель  Петербургского совета, в 1917 -- 1927
гг.  член  Коммунистической партии,  в  1917 г. председатель  Петроградского
совета и один из  лидеров Октябрьского вооруженного восстания,  затем нарком
иностранных дел РСФСР,  в 1918 -- 1925 гг. нарком по военным и морским делам
и председатель Реввоенсовета Республики, с  1920 г.  нарком путей сообщения,
член  ЦК  партии  в  1917--1927  гг., член  Политбюро  ЦК  в октябре 1917  и
1919--1926гг., член Президиума ВСНХ  в 1925  -- 1926  гг., член  ВЦИК  и ЦИК
СССР. Один из организаторов оппозиции.  В 1929 г. выслан за границу,  в 1932
г. лишен  советского гражданства. В  1938 г. создал IV  Интернационал.  Убит
агентом НКВД в Мексике.

     XV СЪЕЗД ПАРТИИ

     На XV партсъезде  развернулась  очень  острая  борьба  с  зиновьевцами.
Ленинградская делегация выступила с письмом в президиум съезда и потребовала
на основе Устава ВКП(б), чтобы от этой  делегации выступил содокладчик.  Они
выдвинули Зиновьева и хотели, чтобы он сделал содоклад к докладу Сталина.  Я
сейчас  точно  не могу вспомнить,  но, по-моему, на XIV съезде партии доклад
делал еще Зиновьев, а Сталин выступал с содокладом  по  оргвопросу. А на  XV
съезде Сталин уже делал доклад. Это было
     для  нас,  делегатов  съезда, вполне понятным, выявились  разные  точки
зрения, разная  политика, в ЦК  партии наметились большинство и меньшинство.
Поэтому должен  делать доклад  не Зиновьев,  как  было раньше,  после смерти
Ленина,  а  Сталин. Помню, когда  мы приехали на съезд,  уже, как говорится,
воробьи обо всем чирикали,  и довольно громко был слышен в народе глас, даже
и для обывателей, что в партии наметился глубокий раскол.
     Мы и  во время XV съезда тоже разместились  в Каретном ряду, в  Третьем
Доме  Советов. Нам сказали, что к нам  приедет Яковлев1 и проинформирует нас
по вопросам, которые наметились в партии  и которые будут подняты и обнажены
на  съезде.  Пришел Яков Аркадьевич Яковлев. Он  тогда работал в РКИ.  Серго
тогда, по-моему,  был председателем РКИ, а он -- одним из его  заместителей.
Это  было  собрание,  на  которое  мы  никого  не  допускали,  кроме  членов
украинской делегации. Возглавлял тогда украинскую делегацию Каганович, в  ее
руководство входили Петровский, Чубарь,  Шлихтер и Скрыпник,  основные члены
Политбюро  ЦК   КП(б)У.  Яковлев  рассказал,  по   каким   вопросам  имеются
разногласия с зиновьевцами и что  проблема стоит очень остро. Таким образом,
нас уже как  бы  подготовили. В этом смысле то было фракционное собрание, но
оно велось с согласия Сталина  и, я думаю, по его поручению. Мне неизвестно,
кто знал об этом из других членов Политбюро ЦК ВКП(б).
     Когда  открылся  съезд и  только  что создали  его руководящие  органы,
зиновьевцы   сейчас  же   выставили  своего  содокладчика   по   докладу  от
Центрального  Комитета.  Так  было  принято.  Потом  Сталин  сделал  доклад.
Зиновьев выступил с содокладом. Мы опять занимали места в  центре, справа от
нас находилась  Ленинградская делегация, а слева -- Московская. С Московской
делегацией  мы  по  всем   вопросам   контактировали  и   ополчились  против
ленинградской оппозиции,  как тогда ее  называли.  Вот  тогда мне и пришлось
встретиться не как с другом,  а  как  с  врагом  с  моим хорошим  товарищем,
которого я очень уважал.
     Когда я пришел из армии в 1922 г., редактором газеты "Диктатура труда"2
в  Юзовке был Абрамсон. Я не помню его имени. Тогда он работал  в Ленинграде
секретарем  одного из райкомов партии. Очень хороший коммунист. И вот теперь
он  --  зиновьевец,  как и  все ленинградцы. Из известных  в партии  людей к
зиновьевцам примыкал, в частности, Бадаев3. Он работал тогда в Ленинграде, и
зиновьевцы  выставляли  его как щит.  Для  увеличения  веса  своей делегации
зиновьевцы привлекли  и Николаеву4. Она  тоже была  хорошим, активным членом
партии, очень
     страстно выступала, будучи хорошим оратором. Дискуссия эта продолжалась
затем  по группам  и индивидуально,  при личных  схватках во время перерывов
между заседаниями съезда, в  Георгиевском зале и в коридорах.  Одним словом,
везде, где встречались двое, уже шла дискуссия, если эти люди принадлежали к
разным лагерям.
     Сталин, Бухарин  и  Рыков5 выступали  за  линию  ЦК,  то  есть за линию
Сталина. Это грубовато, но  так говорили  -- вот линия  ЦК, а там  --  линия
оппозиции. Не помню, от какой организации приехала  одна делегация,  которая
передала в  президиум  съезда  стальную метлу6.  Председательствовал  Рыков.
Рыков взял эту метлу и сказал: "Я передаю эту метлу товарищу  Сталину, пусть
он   выметает  ею  наших   врагов".  Это  было  воспринято  тогда   дружными
аплодисментами, смехом, да и сам Рыков при этом улыбался. Уже позднее, когда
Рыков сам стал жертвой этой метлы, я вспомнил эти слова и как они были тогда
сказаны.  Тогда, видимо, Рыков доверял Сталину и считал,  что  эта метла  не
будет  направлена  во  вред  партии,   а   будет  направлена  только  против
антипартийных  отщепенцев,  оппозиции,  которая  сворачивала  с  генеральной
линии.
     А тогда у нас не было сомнений, что Сталин и те, кто был вокруг  него и
поддерживал Сталина, правы. Я и сейчас считаю, что тогда наша идейная борьба
была  в основе  правильной.  При другом характере  Сталина  эти разногласия,
которые  были доведены до  такого  накала,  может  быть,  не  стали бы столь
трагическими  и роковыми. Но это я сейчас так  говорю, а тогда этих вопросов
не  возникало;  тогда, как  говорится, рассуждали  по-дровосецки: лес рубят,
щепки летят. Велась, я бы сказал, беспощадная борьба с оппозицией.
     Если  оглянуться на путь, пройденный нашей партией и народом, и в свете
этого пройденного пути оценить тогдашнюю  роль Сталина, то  она  на фоне тех
событий и соотношения сил в партии окажется в основе положительной. Я имею в
виду  такие  оппозиции, как троцкистская,  зиновьевская, право-левацкий блок
Сырцова  -- Ломинадзе7.  Если же  оценивать персонально роль Сталина,  то он
резко выделялся:  его  роль  и  его деятельность  по  сплочению  партии,  по
мобилизации ее сил на преодоление трудностей, восстановление промышленности,
сельского хозяйства,  на индустриализацию и строительство Красной Армии были
решающими. Поэтому не случайно Сталин занял ведущее место в партии, и партия
его поддержала. Надо  принять во внимание и то, что в первые  годы революции
его фамилия была  недостаточно  популярна среди широких  масс и даже в самой
партии. Более популярными были Зиновьев, Каменев и особенно  Бухарин.  Ленин
правильно  сказал: "Бухарчик-- это  любимец партии". По "Азбуке коммунизма",
написанной Бухариным, наши  кадры учились  марксизму-ленинизму. Популярность
его  в  широких массах была очень большой. Но  как организатору предпочтение
все-таки отдавалось Сталину, а Бухарин занимал видное положение в партии как
пропагандист,  как агитатор. Он был редактором "Правды", и это действительно
был  редактор,  который  требовался  для "Правды".  Он явился  организатором
пропаганды марксистского учения.  Хотя, как Ленин сказал, и  сам он допускал
ошибки.
     1 ЯКОВЛЕВ Я.А. (1896-1938)--сын учителя, член РСДРП с 1913 г., участник
борьбы за Советскую  власть на Украине, с 1921 г. на ответственной партийной
работе  в   Москве,  с  1926  г.  заместитель   наркома  рабоче-крестьянской
инспекции,   в   1929-1934  гг.  нарком   земледелия  СССР  и   председатель
"Колхозцентра", далее  работал в  аппарате ЦК  ВКП(б), член ЦК партии с 1930
года. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     2 Эта газета  выходила в свет с 1918 г.  В 1922 г. она являлась органом
Юзовского уездного комитета РКП(б) и уездного исполкома.
     3 БАДАЕВ А.Е. (1883-1951) -- крестьянин, член РСДРП с  1904 г., работал
слесарем   в  Петербурге,  депутат  IV  Государственной  думы,  с   1913  г.
официальный  издатель  газеты "Правда",  с 1917  года занимал  ответственные
должности в  продовольственно-снабженческих  и  кооперативных учреждениях, с
1930   г.  председатель  Центросоюза  и   с   1931   г.   Московского  союза
потребительских обществ, заместитель председателя  Моссовета, член ЦИК СССР,
с  1935 г.  зам.наркома пищевой промышленности  СССР, в 1937-1938 гг, нарком
пищевой  промышленности  РСФСР,  в  1938-1943  гг.  председатель  Президиума
Верховного  Совета  РСФСР,  затем  член  коллегии  Наркомата  (Министерства)
пищевой промышленности СССР, член ЦК ВКП(б) с 1925 года.
     4 НИКОЛАЕВА К.И. (1893-1944)-- рабочая, член РСДРП с 1909 г., с  1917 г
одна из руководящих деятельниц советского женского движения, в 1924-1926 гг.
заведующая  отделом  работниц в ЦК ВКП(б), затем на ответственной  партийной
работе на Кавказе, в Москве,  Сибири и Иванове, с 1936 г. секретарь ВЦСПС; с
1924  г  кандидат  в члены и  член  ЦК ВКП(б),  с  1937 г.  член  Президиума
Верховного Совета СССР.
     5 РЫКОВ А.И.  (1881-1938)  --  член  Коммунистической партии с 1898 г.,
активный  участник революционного  движения,  нарком  внутренних дел РСФСР с
ноября   1917  г.,  председатель  ВСНХ   в   1918-1921   и  1923-1924   гг.,
зам.председателя Совнаркома и СТО с 1921 г.,  председатель Совнаркома СССР в
1924-1930  гг. и председатель СТО в 1926-1930  гг., нарком почт и телеграфов
(нарком  связи)  СССР в  1931-1936  гг. Многие  годы был членом  ЦК  партии.
Политбюро  и Оргбюро  ЦК, ВЦИК  и ЦИК  СССР.  Репрессирован,  реабилитирован
посмертно.
     6 Это была делегация от 6 тысяч металлистов Сталинграда.
     7 СЫРЦОВ  С.И. (1893-1937)  -- служащий, член РСДРП с 1913 г., участник
Гражданской войны в Советской России, видный партийный деятель в Донбассе, с
1921 г. работник аппарата ЦК РКП(б) и с 1924 г. редактор журнала
     "Коммунистическая революция", с  1926 г. секретарь  Сибирского крайкома
ВКП(б), с  1929  г.  председатель  Совнаркома РСФСР,  после  1931 г.  --  на
различных руководящих административных и партийных постах, кандидат в  члены
Политбюро в 1929-1930 годах. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     ЛОМИНАДЗЕ В.В. (1897-1935)--сын учителя, член РСДРП с 1917 г.,  до 1924
г. находился  на ответственных  партийных  постах, в  1925-1929  гг.  видный
работник Коммунистического Интернационала, затем занимал различные партийные
должности, перед репрессированием  был  секретарем  Магнитогорского  горкома
ВКП(б), член ЦК партии с 1930 года.

ПЕРЕЕЗД В ХАРЬКОВ

     В  1928  г. меня  перевели на работу в  Харьков.  Там тогда размещались
правительство  Украины  и   Центральный  Комитет  КП(б)У.  Я  был  утвержден
заместителем  заведующего орготделом ЦК партии, а заведовал отделом  Николай
Несторович Демченко 1, которого я очень уважал. Он заслуживал этого. Он тоже
погиб  безвременно,  и погиб  от  руки  Сталина,  хотя  и был  очень  предан
генеральной линии партии. Центральному Комитету и лично Сталину.
     Почему  я  был  переведен  в  Харьков?  После  освобождения  по  нашему
требованию Моисеенко  от поста секретаря к нам приехал секретарем  окружного
комитета Строганов2. Сам он был из  Нижегородской организации, членом партии
числился с 1905 года. Неплохой человек, но довольно-таки ограниченный. Он не
соответствовал   тем  требованиям,  которые   предъявлялись   к   Сталинской
организации,  крупной, боевой, промышленной и разносторонней. Тут и угольная
промышленность, и металлургия, и химия, и строительная индустрия, и сельское
хозяйство.  Одним   словом,  Сталине   --  крупнейший  центр,  прежде  всего
промышленный, но в  немалой степени и  сельскохозяйственный.  А этот человек
оказался мелким. Мы очень любезно его приняли и,  так сказать,  ощупывали со
всех  сторон  и  обнюхивали  как  старого  большевика.  Уже  позднее  о  нем
злословили, что хотя он и старый большевик, но и  старая калоша, хотя был он
не так уж  стар.  Любил он выпивать, и  довольно-таки изрядно. Потом он стал
заниматься  интриганством.  Одним  словом,  не  прижился, и сложилась  такая
обстановка, что актив стал его игнорировать и тем самым поставил меня
     в  довольно  тяжелое положение:  я  лишь  его  заместитель,  а по  всем
важнейшим вопросам идут ко мне и не идут к нему.
     Мне это было  понятно, но для него это было тяжело, принижало его роль.
Ко  мне  шли, потому что я вырос  в  этом районе, отец мой работал на  шахте
Успенской, в четырех верстах южнее Юзовки. Я и детство провел там, и юность,
там учился  слесарному ремеслу на  заводе Боссе3.  У меня был  очень широкий
круг друзей, с которыми я провел детство и юность, работая в шахтах. По тому
времени  я   неплохо  разбирался   в  вопросах   производства  --   угольной
промышленности, химической, металлургической и  строительном деле. Тогда это
было  главным. По  тем временам руководитель, который не разбирался в добыче
угля  или  в  металлургии,  химии  и строительстве, считался, грубо  говоря,
дураком.  Как  раз  в такое  положение  попал Строганов, хотя человек он был
неглупый. Он тоже  позднее погиб, бедняга, и  я очень тогда его жалел,  да и
сейчас жалею: он не заслуживал ни ареста, ни расстрела, а был расстрелян.
     Меня  вызвал  в  ЦК  КП(б)Украины  Каганович,  первый секретарь  ЦК,  и
предложил переехать на работу в Харьков, в орготдел ЦК.  Он  мотивировал это
тем,  что  в  аппарате  ЦК очень мало рабочих.  Он был прав, там  было много
разношерстной  публики в  смысле рабочего стажа, а  тогда придавалось  очень
большое значение социальному происхождению работников,  занимавших партийные
и  советские посты. "Надо  нам аппарат  орабочить", -- сказал  он. Я говорю:
"Считаю, что это правильно, но я хотел бы, чтобы это орабочивание было не за
мой  счет. Я  очень не хотел бы уезжать из Сталине, там  я  сросся  со  всей
обстановкой,  с людьми. Поэтому мне  очень  трудно  будет, я не  знаю  новой
обстановки и не смогу, видимо, ужиться в орготделе Центрального Комитета".
     Но я знал обстановку. Я  же заведовал орготделом  в окружкоме и поэтому
бывал в орготделе ЦК  КП(б)У на совещаниях; инструктора приезжали к нам  для
обследования  и  прочих  дел.  Я  многих  из  них  знал  и  был  согласен  с
Кагановичем,  что  некоторые люди там не  заслуживали доверия,  а  многие  и
уважения, даже если  и  не было оснований не доверять им. Поэтому  я считал,
что меня там встретят плохо. В ЦК КП(б)У ревниво относились  к Сталине, да и
парторганизация  Сталине  тоже знала  свое место  в  партии и поэтому, может
быть, давала некоторый  повод к этому: мы, дескать, пролетарии,  мы шахтеры,
металлурги, химики, соль Земли, соль партии.
     И я попросил  тогда, что  если мне нужно будет уехать из Сталино (чтобы
дать  возможность  Строганову  развернуться  и  не   мешать   ему  сделаться
центральной фигурой,  чтобы  люди  его  признавали, шли к нему как к первому
руководителю окружной партийной  организации), то просил  бы послать  меня в
Луганск. Я сейчас не помню фамилию секретаря Луганского окружкома, но он мне
нравился. У меня были с  ним очень хорошие  отношения, поэтому я  с радостью
хотел  туда поехать, поэтому и  просил послать меня в Луганск. А там я хотел
бы  опять пойти  работать секретарем районного партийного  комитета. Видимо,
там  такая  работа нашлась  бы. Каганович говорит  мне: "Если Вы так ставите
вопрос, то у нас в ЦК нет никакой необходимости, чтобы Вы уходили из Юзовки.
Поэтому  оставайтесь  на  месте". Я попрощался, ушел, стал думать и пришел к
выводу,  что  если  Центральный  Комитет  делает мне  такое  предложение  --
работать заместителем заведующего  орготделом ЦК КП(б)У, то это ведь высокий
пост и, видимо, есть веские соображения, которые побудили к тому Кагановича.
     Каганович  ко  мне  очень хорошо  относился.  Мы  с  ним  познакомились
буквально в первые  дни  Февральской революции.  Он тоже  работал в Юзовке и
выступал на первом же митинге, который проводили тогда в Юзовке, а  я на нем
присутствовал.  Я участвовал в митинге  как  представитель рабочих депутатов
Рутченковских копей  на  первом совещании  в  Бахмуте  (это был уездный  наш
город). Потом вторично, через неделю--две, мы собрались в Юзовке, там же был
Каганович. Он прибыл от Юзовской организации и довольно активно вел  себя на
этих совещаниях.  Тогда  он  носил  фамилию  Кошерович4.  Я не знал, что  он
Каганович,  я его  знал  как  Кошеровича. Кагановичу я  не только доверял  и
уважал его, но, как говорится, и стоял горой за него.
     Тогда Каганович еще не был  признанным партийным руководителем (я  уж и
не  говорю  о  партийном  вожде).  В  ЦК  КП(б)У у него  были очень  сложные
отношения с  коллективом. Против него вели борьбу  "старики"  -- Петровский,
Чубарь  и  другие,  не  признавала  его Екатеринославская  группа,  где было
сильным  влияние   Григория   Ивановича  Петровского.   Опорой   Кагановича,
собственно,  был  Донбасс,  главным образом  Сталине,  Луганск  и  Артемовск
(бывший  Бахмут).  В  Бахмуте  Кагановичу доверие оказывалось  больше  через
Радченко5, чем  непосредственно. Там был  секретарем Никитенко, а он являлся
близким человеком  Радченко, Радченко же был председателем Совета профсоюзов
Украины. Сам  рабочий, очень авторитетный  человек,  член партии, кажется, с
1912  г., он  тоже  безвременно погиб. Хотя сам  Радченко был  интриганистым
руководителем, но человеком честным, и сомнений в
     его  преданности  делу  партии  не  могло  быть.   А  его  интриганство
проявлялось в  отношении  к  определенным лицам, но не  к  партии,  не  к ее
генеральной линии.
     Итак, после разговора с Кагановичем я, все взвесив,  уже  сам  не хотел
оставаться  в Сталине, потому  что видел, что у меня могут  сложиться плохие
отношения со Строгановым, а я не хотел какой-то борьбы с ним. Его только что
прислали,  он  не  знал  пока производства, но мог узнать, это не мотив  для
неуважения. Я считал, что  лучше мне уйти  и пусть  он укореняется.  Тогда я
сказал Кагановичу, что  согласен пойти в  орготдел ЦК КП(б)У, но с условием,
чтобы послали меня работать при первой  возможности в какой-либо  округ, а в
какой,  мне  было безразлично,  хотя  желательно, чтобы  в  промышленный.  Я
считал,   что  сельского   хозяйства   я   все   же  не  знаю,   никогда   в
сельскохозяйственных  районах   не  работал,  а  все   время  был  связан  с
промышленностью и чувствовал себя здесь в своей тарелке.
     Начал работать на новом месте. В Харькове мне  не  понравилось, как я и
ожидал.  Канцелярская  работа:  через  бумаги  живого  дела  не видишь.  Это
специфическая  работа,  а я человек земли, конкретного дела,  угля, металла,
химии и в какой-то степени сельского хозяйства. В Сталине сельское хозяйство
не было главным, главным у нас был уголь. Уголь -- это хлеб  промышленности,
и ему мы  уделяли большое внимание. У  меня  сложились  хорошие  отношения с
руководством угольной промышленности. Тогда ею  руководил  Рухимович6. Я его
очень уважал. Он тоже безвременно погиб, был расстрелян. У меня были хорошие
отношения и с  руководителем Югостали7 (это, собственно говоря. Министерство
черной  металлургии  Юга),  которая  находилась в Харькове.  Возглавлял  ее,
кажется, Иванов8. Я меньше его знал, чем Рухимовича, потому что Рухимович ни
одного  совещания угольщиков  и хозяйственников  не  проводил  без меня:  он
всегда  приглашал  меня, и я присутствовал от  окружного комитета  партии. И
вдруг у меня все это оборвалось, и я стал заниматься бумагами, а это пища не
для меня, меня сразу отвернуло от нее.  Я раз или два ходил по этому вопросу
к Кагановичу и стал напоминать ему, что он мне обещал помочь уйти.
     1  ДЕМЧЕНКО Н.Н.  (1896  -- 1937) -- из  мещан, член РСДРП с  1916  г.,
занимал ряд партийных и  государственных  постов в УССР. В 1929  -- 1932 гг.
нарком  земледелия   Украины,  с  1932  г.  --  секретарь  Киевского,  потом
Харьковского обкомов КП(б)У, в 1936 г. первый заместитель наркома земледелия
СССР,
     в  1937 г. нарком  зерновых  и  животноводческих  совхозов  СССР,  член
Политбюро ЦК КП(б)У с 1931 года. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     2 СТРОГАНОВ  В.А. (1888 -- 1938) -- крестьянин, член РСДРП с 1905 года.
С  1917   г.  на  ответственной  советской  и  партийной  работе,  секретарь
Сталинского, потом Харьковского окружкомов  КП(б)У в  1927  --  1930 гг., до
1932  г.  второй  секретарь ЦК  КП(б)У, секретарь  Днепропетровского  обкома
КП(б)У,  член  Политбюро  ЦК  КП(б)У в 1930  --  1933  годах. Репрессирован,
реабилитирован посмертно.
     3 Металлозавод с начальным французским капиталом.
     4  Под псевдонимом  Борис  КОШЕРОВИЧ  он  работал  на  обувной  фабрике
"Новороссийского общества", участвуя  в деятельности  местной большевистской
организации.
     5 РАДЧЕНКО  А.Ф. (1887 --  1938) --  крестьянин,  член РСДРП с  1912 г.
После 1917 г. находился на советской и профсоюзной работе. В 1924-- 1925 гг.
секретарь Сталинского губкома  КП(б)У,  в  1925  --  1928  гг.  председатель
Всеукраинского  совета  профсоюзов  и  член Политбюро ЦК  КП(б)У, с  1929 г.
занимал   различные   партийные  должности.   Репрессирован,  реабилитирован
посмертно.
     6  РУХИМОВИЧ  М.Л.  (1889-1938)--  рабочий,  член  РСДРП  с  1913 года,
активный участник Гражданской войны и борьбы за Советскую власть на Украине.
В  1921  --1922гг.  председатель Юзовского  губисполкома,  в  1923--1925 гг.
управляющий трестом  "Донуголь", затем  председатель ВСНХ УССР и заместитель
председателя ВСНХ  СССР.  В 1930  --  1934 гг. нарком путей сообщения РСФСР,
управляющий  трестом  "Кузбассуголь".  Перед  репрессированием  был наркомом
оборонной промышленности СССР. Реабилитирован посмертно.
     7   Комбинат   "ЮГОСТАЛЬ"   был   создан   в   1921   г.  как   ведущая
государственно-хозяйственная организация металлургических заводов и угольных
шахт Юга страны.
     8  ИВАНОВ  С.Н. -- член  РКП(б) с  1920  г.,  инженерно-хозяйственный и
партийный работник.

ПЕРЕЕЗД В КИЕВ

     Однажды Каганович мне  позвонил и говорит:  "Вы  просили меня перевести
Вас в  какой-либо округ на партийную работу. Если Вы не возражаете, то я  бы
Вам  предложил Киев.  Состоялось  решение, в Киев идет секретарем  окружного
комитета  товарищ  Демченко, а Демченко просит, чтобы  Вас отпустили  с  ним
заведовать  орготделом Киевского  окружкома.  Если  Вы  согласны, то  можете
буквально сейчас же  (это  было воскресенье) брать билет и выезжать в  Киев.
Там все известно, Демченко знает, и он с удовольствием Вас встретит".
     Я, не раздумывая,  дал согласие. Киевская организация  тогда  у  нас не
считалась  пролетарской,  боевой.  Шла  такая  слава,  что  в  Киеве  сильна
украинская  националистическая тенденция.  Так  оно  действительно  и  было.
Пролетариат там был слабый, а интеллигенция группировалась вокруг украинской
Академии  наук. Возглавлял эту интеллигенцию тогда  Грушевский  1. Там  была
сильна  и троцкистская  организация. Считалось,  что  там  сложно  работать,
особенно  русским:  к ним  не особенно  хорошее  было  отношение. Поэтому  я
полагал, что,  так как  националисты  считали меня безнадежным русаком,  мне
будет там трудно.
     Тем не менее я сейчас  же приобрел билет и вечером выехал в Киев. Утром
уже был там. Первый раз  в  жизни попал я в  Киев, в  этот большой город. До
этого я, собственно говоря, видел, не считая Москвы,  Харьков, Екатеринослав
и  Мариуполь.  Я не называю  здесь  Бахмут, а Юзовка еще не  считалась  даже
городом. Киев на меня произвел сильное впечатление. Как только я приехал, то
с чемоданом  в  руке  пошел прямо  на берег Днепра. Меня тянуло взглянуть на
Днепр, потому что я много слышал и кое-что читал о нем. Мне хотелось увидеть
эту мощную реку.
     Начал  я  свою  партийную  и  трудовую деятельность  в  Киеве вместе  с
Демченко.  Председателем облисполкома был Войцеховский. Он  тоже безвременно
погиб,  его расстреляли. Это был  человек  с  некоторым  налетом украинского
национализма.  Раньше  он  состоял   в   подпольной   социал-демократической
украинской организации,  но  был честный  и  уважаемый  человек.  Мягкий  по
характеру, лощеный интеллигент, но приятный человек и старательный работник.
В Киеве  он был "на своем месте". Демченко учился на медицинском факультете,
но не окончил его. Член партии с  1916 г., он к рабочим не особенно тяготел,
а больше тянулся к  интеллигенции и занимался вопросами Академии наук. Потом
ему от  ЦК  КП(б)У было  поручено заниматься  Западной  (или,  как  украинцы
говорили, Захидной) КПУ, то есть Львовщиной,  Тарнополем* и прочим. Это была
большая политическая работа, и я считал, что он хорошо ее делал.
     Вот таким образом я попал в Киев. На меня была взвалена текущая местная
внутренняя работа -- рабочие и село. Нужно признаться, что сейчас  мне очень
приятно  вспоминать  о  том  времени. Мне  работалось  там хорошо  и  легко.
Киевляне ко мне  относились с большим  доверием и, я бы сказал, с уважением.
Имелись и трудности, было много безработных, чего в Донбассе мы не встре-
     ------------------------------------
     * С 1944 г. Тернополь
     чали.  Шел 1928  год,  а  в Киеве с Красным знаменем ходили  по улицам,
демонстрируя, безработные. Мы их  потом  собрали в старом помещении Киевской
городской  думы2, там был зал человек на 400 -- 500, и там  они митинговали.
Имелись там еще и меньшевики, и эсеры, и украинских националистов оставалось
много,  сильное  было   и   троцкистское  влияние.  Троцкисты   использовали
трудности, которые имелись в Киеве.
     Эти безработные тоже были довольно характерными, потому что безработицы
тогда на  Украине вообще-то не было, даже имелся недостаток в рабочих, а вот
там было много безработных, даже коммунистов. Годами ходили они без  работы.
Когда  я предложил: "Пожалуйста, я вам могу сейчас же работу  найти", -- они
вроде бы обрадовались. Спрашивают: "Куда?". Я говорю: "В  Донбасс". -- "Нет,
мы, --  говорят,  -- еще походим".  И вот целый год ходят они и еще  готовы,
видимо,  год-два ходить. Но в Донбасс  ехать не хотят:  это  провинция.  Там
шахтеры, а они не приспособлены к такому труду. Меня это  возмущало,  потому
что я  детство  там провел и для  меня Донбасс, Юзовка  -- родная стихия,  я
скучал по шахтерам, сжился с ними...
     Проработал я в Киеве весь 1928 год. В 1929 г. мне  уже стукнуло 35 лет.
Это был последний год, когда я мог еще думать о поступлении в высшее учебное
заведение,  а я окончил  только  рабфак,  и меня все  время  тянуло получить
высшее образование. Поэтому я стал добиваться посылки меня на учебу.
     1   ГРУШЕВСКИЙ   М.С.   (1866--1934)--крупный  украинский   историк   и
литературовед, участник украинского национального движения, в 1917--1918 гг.
председатель Центральной рады, академик АН УССР с  1924  г. и АН СССР с 1929
г., автор многочисленных научных трудов.
     2 Позже там помещался Киевский городской Дом учителя.

В ПРОМАКАДЕМИИ

     Тут  я  встретил  сопротивление.  К тому времени Каганович уже  уехал в
Москву, работать  в  ЦК, а вместо него был прислан Косиор1. В Киеве считали,
что я -- близкий  к  Кагановичу человек (а это так  действительно  и было) и
поэтому ухожу еще и потому,
     что  не  хочу  с  Косиором  иметь  дело,  не  хочу  с  ним  работать  и
поддерживать  его.  Это было не так.  Я Косиора мало  знал,  но  с уважением
относился к  нему. Косиор  по характеру довольно мягкий, приятный человек  и
разумный. Я бы сказал, что  в  смысле отношений с людьми  он стоял выше, чем
Каганович, но как организатор он, конечно,  уступал ему. Каганович --  более
четкий  и  более деятельный человек: это действительно  буря. Он  может даже
наломать дров, но решит задачу,  которая ставится Центральным Комитетом.  Он
был более пробивной человек, чем Косиор.
     Я посчитал  необходимым поехать  в Харьков и объясниться  с Косиором. Я
сказал ему: "Мне уже 35 лет. Я хочу учиться. Поймите меня. Я прошу ЦК КП(б)У
понять и поддержать меня и прошу, чтобы ЦК  рекомендовал меня в Промышленную
академию. Я  хочу  быть  металлургом".  Косиор с  пониманием отнесся  к моей
просьбе и согласился. Когда встал вопрос о том, что я ухожу,  Демченко очень
огорчился и долго уговаривал меня остаться, хотя и  с пониманием относился к
тому,  что  человек  хочет  учиться. Вот  тогда-то я  увидел и  почувствовал
истинное отношение людей к себе.
     Когда я поставил вопрос об уходе на учебу и попросил отпустить меня, то
даже  решение не сразу было принято. После заседания Бюро некоторые товарищи
зашли ко мне и говорят:  "Ты действительно хочешь учиться или  у тебя, может
быть, с Демченко не выходит? Ты скажи нам открыто". Говорили с  намеком, что
поддержат меня, если у  меня с Демченко не выходит дело и плохо складываются
отношения. Я отвечал: "Нет, прошу правильно  понять меня. У  меня с Демченко
наилучшие отношения. С таким  человеком, как Демченко, я готов бы работать и
дальше, но хочу учиться". -- "Ну тогда другое дело, мы тебя поддержим". И на
следующем заседании было принято нужное решение.
     Я  уехал в Москву. Там тоже встретил  трудности,  потому  что у меня не
было достаточного руководящего хозяйственного стажа. В Промышленной академии
товарищи  говорили, что  я не  подойду  им, и  рекомендовали идти  на  курсы
марксизма-ленинизма при ЦК партии. "А здесь, --  говорят, -- создано учебное
заведение для управляющих, для директоров". Пришлось мне побеспокоить Лазаря
Моисеевича Кагановича (он был секретарем ЦК) и попросить, чтобы ЦК поддержал
меня.  Я добился своего:  меня поддержал Каганович,  и таким образом  я стал
слушателем Промышленной академии.
     Поселился  я  тогда в общежитии  на Покровке, в доме No 40. Он и сейчас
там стоит. Не знаю только, что в этом здании находится.  По тому времени это
было хорошее общежитие; коридорная система, отдельные комнаты. Одним словом,
идеальные  условия.  Учебное  здание  Промышленной  академии  помещалось  на
Ново-Басманной, это тоже недалеко. Я не  пользовался  трамваем, ходил пешком
через  Земляной вал и  прямо через  переулок, где был, кажется.  Дом  старых
большевиков, потом  сворачивал  на  Ново-Басманную  налево.  Дорога занимала
всего несколько минут: такой ежедневный небольшой моцион.
     Начал я учиться. В  академии люди были очень разные и по партийности, и
по общей подготовке. Многие  окончили сельскую школу и  знали только  четыре
действия  арифметики,  а  с  другой  стороны, там  были люди, которые  имели
среднее образование.  А  я пришел, окончив рабфак:  это  считалось  --  имею
среднее образование. Наша группа была подобрана довольно-таки  сильной. Но у
нас имелись один-два таких товарища, которые отставали по математике,  и они
нас   тянули  назад.  Народ  взрослый,  упорный,  поэтому  не  преподаватель
требовал, чтобы  человек  учился, а  человек сам требовал от  преподавателя,
чтобы тот его  учил. Но на  все требуется время. Бывало,  не его  вызывали к
доске, а он сам идет к ней, мучает преподавателя, потому что  ему  непонятны
те или другие математические формулы. Мы же сидим и возмущаемся,  что  и нас
держат, потому что для нас это уже пройденный этап.
     Так было и в 1929 году. А когда я пришел в академию  осенью 1930 г., то
столкнулся  с  таким явлением. В академию попало очень много людей, которые,
собственно,   не   особенно-то   хотели  учиться,   но  в  силу  сложившихся
политических  условий вынуждены  были оставить  хозяйственную, партийную или
профсоюзную  деятельность.  Вот  они  и расползались по  учебным заведениям.
Промышленная академия стала буквально уютным уголком, где могли отсиживаться
такие люди, потому  что  стипендия приличная, столовая  неплохая и общежитие
хорошее: у каждого  --  комната,  а некоторые  маститые хозяйственники имели
возможность получить две комнаты и устроиться там с семьей.
     Шефствовал тогда  над  Промышленной  академией Куйбышев2,  председатель
Госплана.  Ну что могло быть  выше? Уважаемый и влиятельный человек, который
действительно  поддерживал  Промышленную  академию.  То был  как раз  период
острой  борьбы с "правыми". "Правые"  развернули  свою  деятельность: Рыков,
Бухарин, Угланов3. Они повели борьбу, и очень сильную. Руководство партийной
ячейкой  академии  было в руках  "правых". Секретарем  ячейки был  Хахарев4,
довольно влиятельный  человек, с дореволюционным партстажем, кажется, с 1906
или 1907 года. Сам
     он  из Нижнего Новгорода,  известный  человек,  прошел подполье. Вокруг
него   группировалась  эта,  так  сказать,  старая  гвардия.  Но   она  была
пораженной:  ведь  она   выступала  против  генеральной  линии  партии.  Она
группировалась  вокруг  Бухарина  и поддерживала его, поддерживала Угланова,
поддерживала Рыкова против Сталина и против Центрального Комитета партии.
     Мы пришли с Юга.  У нас было довольно большое землячество (донбассовцы,
днепропетровцы, луганчане, артемовчане,  харьковчане). Мы стояли на позициях
Центрального Комитета. Завязалась борьба, и я тоже довольно активно втянулся
в  эту  борьбу.  Главным образом меня тогда  поддерживал  Табаков.  Он  тоже
позднее  безвинно  погиб, его расстреляли. По  национальности он  был еврей,
очень  хороший  коммунист. Я  его узнал,  когда он был директором треста,  а
потом --  объединения по  производству керамики для металлургии. В  Донбассе
находился   Красногоровский  завод  огнеупоров   для  облицовки  доменных  и
мартеновских печей, и Табаков занимался этим делом. У меня с ним установился
хороший контакт, он опирался на Юзовскую организацию, и тут-то в академии мы
сошлись с ним. У нас существовало единое партийное мнение, и другие товарищи
нас  поддерживали,  например,  Аллилуев  с  Дальнего  Востока.  Он и сейчас,
кажется,  жив, пенсионер. (Этот Аллилуев ничего общего  с Аллилуевым, тестем
Сталина,  не имеет,  просто  однофамилец.) Были  у нас и другие  товарищи, и
довольно-таки большая группа, но все  же  мы оставались в меньшинстве. Может
показаться, что я отвлекаюсь. Казалось бы, какое это имеет отношение к теме?
Я ведь хотел говорить о  Сталине,  о его роли.  Но это как раз  имеет прямое
отношение к теме.
     В  Промышленной  академии  развернулась  борьба  за  генеральную  линию
Центрального Комитета против "правых" и зиновьевцев, а потом право-левацкого
блока Сырцова  --Ломинадзе.  В этой борьбе моя роль резко  выделялась в  том
коллективе, и все это было  на виду у Центрального Комитета. Поэтому всплыла
и  моя  фамилия  как  активного  члена  партии, который  возглавляет  группу
коммунистов  и  ведет  борьбу  с  углановцами,  рыковцами,  зиновьевцами   и
троцкистами в Промышленной академии.  Политическая борьба шла очень  острая.
Ведь  там большинство составляли  члены партии  с  дореволюционным стажем, и
нужно сказать, что эта группа была очень солидной: в ней имелись влиятельные
люди. Например, помню нашего донбасского товарища Макарова5. Он был в Юзовке
директором Юзовского  завода, сам  же он  -- нижегородец, член партии с 1905
г., очень
     умный и уважаемый человек. Он официально не  объявлял, что он заодно  с
"правыми", но поддерживал "правых" и против "правых" нигде даже не заикался.
Видимо, он договорился с "правыми", что будет вести  себя несколько скрытно,
не выявлять  себя сторонником оппозиции. Считалось, что он вроде бы стоит на
позиции  генеральной линии партии, а на  самом деле  он своей  деятельностью
способствовал усилению группы Угланова, Бухарина, Рыкова.
     Остроту  борьбы  можно показать  на таком  примере.  Выборы  президиума
общего собрания  нашей партийной организации заняли однажды целое заседание,
и оно открылось только на следующий день. Помню, как мои товарищи выставляли
мою  кандидатуру в  президиум, но я раза два или три проваливался  и  не был
избран. Когда шли выборы в президиум, то все  кандидаты должны были выйти на
трибуну и рассказать свою  биографию.  Кандидат  с послереволюционным стажем
члена  партии уже был как бы обречен. Вот  такая  имела место борьба. А уж в
бюро  ячейки выбирали  вообще  особо. Меня  несколько раз  выдвигали, и  моя
кандидатура никак не проходила.  В  конце концов меня выбрали  в Ревизионную
комиссию, правда, потом  опять провалили.  Вообще  тогда часто  переизбирали
бюро ячейки, потому что развернулась острая борьба, так что люди менялись.
     "Правда" часто выступала против "правых", и, как правило, после каждого
ее  выступления созывалось общее партсобрание, а оно уже  переизбирало бюро.
Но "правые" так приладились, что, когда Хахареву  уже нельзя было оставаться
секретарем партийной организации Промышленной академии, выдвинули Левочкина.
Левочкин,  из  Брянска,  был  менее  заметной  фигурой,  но по существу тоже
"правый".  Поэтому  линия  Бюро в поддержку  "правых"  продолжалась  и после
перевыборов. Еще раз  состоялось выступление  "Правды".  Опять прошло  очень
бурное  собрание,  долго выбирали президиум, в  конце концов  меня избрали в
него,  и я  стал председателем собрания  партийной организации  Промышленной
академии, фактически же общего собрания Промакадемии в целом, поскольку  там
все были  членами ВКП(б).  Заседание проходило бурно.  Толчком к нему  стали
события,  о  которых  я  расскажу  для  характеристики  обстановки,  которая
сложилась в то время.
     Это было в 1930 году. Партия готовилась к своему XVI съезду. На  местах
шли отчетные собрания. Опять разгорелась широкая и глубокая дискуссия. Тогда
"правые", чтобы  устранить  меня  от  участия  в  дискуссии  перед  выборами
делегатов на районную
     партийную конференцию, придумали  такой ход. Мы, шефствуя над  колхозом
имени  Сталина  в  Самарской  области, собирали отчисления  на  покупку этим
колхозом сельскохозяйственного инвентаря. И вот бюро партийной ячейки решило
послать   делегатов   вручить  колхозникам  инвентарь.  Конечно,   "вручение
инвентаря"  было условным, потому что мы не возили с собой машины, а  просто
знали  их  цену и сказали, что вот для  покупки такого-то инвентаря (сеялки,
комбайны  и  пр.)  собрали  такую-то  сумму  денег  и вручаем  ее  партийной
организации  колхоза  имени Сталина.  Выбрали  для  поездки  делегацию.  Она
состояла из двух человек: включили меня  и  Сашу Здобнова6.  Здобнов -- тоже
слушатель Промышленной академии, с Урала, хороший товарищ.  Он тоже, видимо,
погиб потом в "мясорубке" 1937 года.
     В дороге я читал брошюру о том, что такое комбайн. Приехали мы, провели
собрание и прожили  там несколько дней. Тогда-то и  узнал я о действительном
положении на селе. Раньше я себе его практически не  представлял, потому что
жили  мы в Промышленной академии изолированно и чем дышала деревня не знали.
Приехали  мы  туда  и   встретили  буквально   голод.  Люди  от   недоедания
передвигались, как  осенние  мухи.  Помню  общее  собрание  колхозников,  мы
выступали все время с переводчиком, потому что  колхоз  оказался по  составу
населения чувашским,  и они все  в  один голос просили нас, чтобы мы им дали
хлеба, а машины произвели на них мало впечатления:  люди буквально голодали,
я  такое впервые увидел. Нас  поместили к  какой-то  вдовушке. Она настолько
была бедна, что у нее и хлеба не было. Что мы с собой в дорогу взяли, только
этим и жили, да еще делились с этой вдовушкой.
     Закончили мы  свои дела, вернулись  в  Москву,  а в это  время уже  шли
районные партийные конференции  в столице.  Наша  партийная организация тоже
избрала  человек  10  или  больше --  не помню  сколько.  Состав  слушателей
Промышленной  академии  был  велик, норма  же представительства  была  тогда
небольшой,  потому  что  Московская  партийная  организация по  сравнению  с
теперешним  составом  тоже  была   сравнительно  невелика.  От  Промышленной
академии на районную конференцию  были избраны Сталин, Рыков  и Бухарин.  Не
помню, был ли избран  Угланов. Кажется, нет, потому что его кандидатура была
более  одиозной.  Бухарин же и Рыков были избраны  как  члены  Политбюро. Мы
считали, что  "правыми"  был  сделан обдуманный  и ловкий  ход,  с тем чтобы
провести на конференцию Рыкова  и Бухарина именно от нашей организации:  они
выступили с предложением, не объявляя, конечно, что  выступают  от "правых",
избрать от нашей партийной организации на районную конференцию вождей партии
и назвали  такие кандидатуры: Сталин,  Рыков, Бухарин. В  то время Бухарин и
Рыков еще находились на таком уровне, что их кандидатуры  прямо не отводили,
ведь  они являлись членами Политбюро. Поэтому выступать, поддерживая Сталина
и  отводя Рыкова и Бухарина, было нельзя, да это, видимо, и  не встретило бы
тогда  поддержки  в  Политбюро.   Были  избраны  также  некоторые  слушатели
академии, которые поддерживали "правых".
     Мне об этом рассказал Табаков, наиболее близкий мой товарищ, и мы с ним
откровенно обменивались  мнениями  по  всем политическим  вопросам.  Он  был
довольно развитым  и  подготовленным  в  политическом  отношении  человеком.
Поздно  вечером  раздался  звонок.  Меня  вызывают  к   телефону.  Это  было
редкостью, потому  что в Москве я  ни  с кем  никакого  знакомства не  имел.
Подошел я к телефону: "Говорит  Мехлис7, редактор "Правды". Вы можете ко мне
приехать в редакцию?". Я сказал, что  могу. "Тогда  сейчас подготовьтесь,  я
пришлю  свою  машину. Срочно приезжайте,  у меня есть к вам дело".  Отвечаю:
"Хорошо".
     Через несколько минут автомашина была  уже около общежития Промышленной
академии. Я  сел в нее и поехал в "Правду". Это было первое мое знакомство с
Мехлисом.  Он  зачитал   мне   письмецо   из  Промышленной   академии,   где
рассказывалось  о  политической  махинации,   которая  была  подстроена  для
избрания  делегации "правых"  от партийной организации академии.  Все знали,
что в Москве в Промышленной академии учатся  в абсолютном большинстве старые
большевики, бывшие директора заводов, фабрик, объединений. Они проходили там
подготовку и переподготовку по  повышению  своих технических знаний. Мех-лис
зачитал   текст   и   спрашивает:   "Вы    согласны   с   содержанием   этой
корреспонденции?". Говорю: "Меня тогда там  не было".  -- "Знаю, что вас  не
было,    но   заметка   верна?".    "Полностью   согласен,    она   отражает
действительность". -- "А вы можете ее подписать?". "Как же я могу подписать?
Не я же писал  и автора не знаю". "Нет, нет,  -- говорит, -- Ваша фамилия не
будет фигурировать и даже автора не  будет. Я верю Вам, я  слышал  о  Вас  и
Вашей  позиции.  Если  Вы  подпишете,  то, значит,  в заметке  действительно
правдиво отражается  обстановка, которая  сложилась в  партийной организации
Промышленной академии".  Я сказал: "Хорошо",  и  подписал.  Он сейчас  же на
своей машине отвез меня в общежитие Промышленной академии.
     А назавтра вышла  "Правда"  с этой корреспонденцией. Это был гром среди
ясного  неба.  Забурлила  Промышленная академия, были  сорваны  занятия, все
партгруппорги  требовали собрания. Секретарь  партийной организации Левочкин
вынужден был созвать его.
     Партийная   ячейка   раскололась.  Хозяйственники   в   академии   были
аполитичные люди, а некоторые -- просто сомнительные лица. Кое-кого из них я
знал: наши были, донецкие. Приходили они  ко мне и говорили:  "Что ты склоку
заводишь? Что тебе нужно?". Я отвечал: "Слушай, ты  же ничего не  понимаешь,
это  же "правые", куда  они тебя  тянут?". А они ни  черта не  понимали, кто
такие "правые" и кто такие "левые".
     Это собрание было самым бурным. На нем-то меня и избрали в президиум, и
я стал председателем собрания. Тут и активизировалась группа, которая стояла
на позициях  Центрального  Комитета и вела борьбу  с  "правыми",  то есть  с
руководством нашей  организации, так как оно  в основном  было  "правым". Не
помню, сколько времени шло заседание. Закончилось оно тем, что были отозваны
все  делегаты,  кроме  Сталина, -- и Рыков, и Бухарин, и представители нашей
партийной организации, после чего избрали новых делегатов, в том числе меня,
на районную партийную конференцию.
     Меня  избрали  (не  помню,  каким большинством)  в  бюро  и  секретарем
партийной организации. Тогда мы развернули активную деятельность по борьбе с
правыми. Шум пошел по Москве, что идет в Промакадемии борьба.
     Да,  была  борьба, острейшая  борьба, но мы  навели порядок.  Партийная
ячейка  твердо  стала  на  позиции  Центрального  Комитета,  а это  означало
поддержку Сталина, секретаря ЦК и вождя страны.
     Через эту мою деятельность в Промакадемии меня, видимо, и узнал Сталин.
Сталину,  конечно, импонировало, что наша партийная организация поддерживает
его. Мы тогда так прямо не говорили, а выступали в защиту Генеральной  линии
партии. Я  и сейчас  считаю,  что  поддержка линии, выразителем которой в то
время являлся Сталин, была правильной.
     Как я уже  упоминал, Сталин обо  мне  узнал,  именно  когда  я учился в
Промышленной академии. Тогда как раз прошел разгром московских и горьковских
правых,  и они  все пошли в Промышленную  академию. Поэтому  это был как  бы
инкубатор правых, рассадник микробов правого толка, правого направления. Там
они занимали довольно прочные позиции. Вот, например,
     Пахаров, старый  нижегородец, член  партии с  1903 года, кажется. Очень
порядочный человек. Я его  знал как директора, потому  что он был директором
Юзовского  завода, когда  я возвратился из  Красной Армии.  Потом  Коршунов.
Между прочим, Коршунов был хорошим приятелем Молотова8, и встречался с ним в
выходные дни.
     Итак, провалилась затея "правого" бюро, отправив меня представителем от
партийной организации академии в колхоз, устранить возможность избрания меня
на  районную партконференцию и  лишить возможности там  выступить. Наоборот,
эта группа потерпела катастрофу, все ее  представители  были отозваны, а  на
Бауманскую   районную  конференцию  избраны  сторонники  генеральной   линии
Центрального Комитета ВКП(б). Это случилось  настолько поспешно, что мандаты
на районную  конференцию,  которые  мы получили и распределили  между  вновь
избранными делегатами, были выписаны еще на прежних  делегатов. Я тоже пошел
на  конференцию с  мандатом, принадлежащим кому-то другому. Стали  проверять
документы и говорят, что  ведь это же мандат на такого-то человека. Отвечаю:
"Да,  выписан  на  него, а я  вот такой-то".  Прошло,  потому  что партийная
организация Бауманского района все  уже  знала.  А инцидент  с  мандатом,  с
которым я пришел на конференцию, кончился шуткой,
     В Бауманском  райкоме тоже не все  занимали  достаточно четкую позицию.
Секретарем  его  являлся  Ширин9.  Я  затрудняюсь сейчас  сказать, был ли он
"правым"  или просто пассивным человеком, недостаточно политически зрелым  и
недостаточно политически активным. Когда он приходил к нам в академию, то он
там никаким уважением  не пользовался,  и ему даже говорить не давали. Цихон
10 пришел,  авторитетный человек,  нарком труда, а до того  бывший секретарь
Бауманского райкома  (позднее он тоже погиб, расстреляли его), и ему не дали
выступить. Он  говорил: "Послушайте, я имел дело со  строителями, и даже там
больше порядка придерживались, чем у вас, а ведь вы -- слушатели  академии".
Одним  словом,  Бауманская организация  не  была боевой, но  и не  считалась
оппозиционной, поддерживающей "правых". Мы договорились среди делегатов, что
я должен буду выступить там и изложить нашу позицию, чтобы никто  не считал,
что  мы  выбрали "правых". Добавлю,  что  когда  я выступил, то  конференция
встретила  меня довольно  прохладно.  Я  уже  был  избран  тогда  секретарем
партийной организации академии. Поэтому именно мне пришлось выступать, чтобы
районная партийная конференция знала, что парторганизация Промышленной
     академии  твердо стоит  на позициях  генеральной  линии  партии  и  что
избрание "правых" -- уловка бывшего партийного руководства академии, которое
сочувствовало "правым", а теперь лишено доверия и переизбрано.
     Во  время  моего выступления раздавались  неодобрительные голоса,  мол,
знаем мы, дескать. Промышленную академию. Слава о ней шла плохая в смысле ее
партийной линии.  Поэтому мне пришлось доказывать, что те  делегаты, которые
подали реплику,  имеют, конечно, основания  не  доверять, но  что делегация,
которая сейчас присутствует  на  районной  партийной  конференции,  отражает
другую  точку зрения, нежели делегаты, которые были избраны раньше, и что мы
твердо стоим на  партийных позициях (за генеральную линию партии, как  тогда
обычно заявляли). Партийная конференция нам поверила.
     После этого моя фамилия стала еще более известна в Московской партийной
организации  и  в Центральном Комитете. Это, собственно говоря, и предрешило
мою дальнейшую судьбу как партийного работника. Как я позже узнал,  она была
предрешена также и  тем, что в Промышленной  академии со мной вместе училась
Надя  Аллилуева, жена Сталина. Я  не знал до  моего избрания секретарем, что
она училась с  нами. Но она  всю  эту  борьбу наглядно  видела и,  вероятно,
приходя домой, информировала Сталина. Рассказывала, конечно, и о других. Вот
Воробьев11, бравый такой  парень из комсомольцев, так он  Сталина только что
"Николаем  Палкиным" не  называл,  а  вообще-то  ругал по-всякому.  В  нашем
понимании это  тогда было преступлением. Мы считали, что это -- покушение на
партию. И  лишь потом,  через десятки лет,  поняли, что такая характеристика
была правильной и что такое прозвище очень подошло бы Сталину.
     В  целом  Бауманская  конференция проходила очень бурно.  На  первых ее
заседаниях я  не присутствовал, тогда  я еще не имел  мандата,  но потом мне
рассказывали. Выступала Надежда Константиновна Крупская12,  и ее выступление
партконференция приняла плохо. Ее речи тогда шли не в такт генеральной линии
партии, и многие  говорили  тогда,  особенно в  кулуарах,  что  осуждают  ее
выступление. Тогда, конечно, и я тоже стоял на такой позиции. И у меня,  и у
других было  двойственное  чувство:  с  одной  стороны,  уважение к  Надежде
Константиновне как  соратнику  и  ближайшему  к Ленину  человеку;  с  другой
стороны, она  выступала, не поддерживая Сталина. Потом-то  я уже  по-другому
стал оценивать это, главным образом после смерти Сталина, когда я стал иначе
рассматривать и деятельность Сталина, оценивать его как
     вождя  и как личность.  Видимо, Надежда Константиновна была по-своему в
те времена, безусловно,  права. Но партийная конференция  ее не понимала, не
принимала и осуждала ее выступление.
     Так началась моя деятельность партийного работника. Вскоре я был избран
в Бауманский районный  партийный  комитет. Это произошло в январе 1931 г., а
конференция проходила, по-моему, в июле 1930 года. В то время я познакомился
с  Булганиным13.  Он  был  в  Бауманском  районе директором Электрозавода. В
Москве проводилась  партийная конференция, и я входил  в  комиссию,  которая
проверяла парторганизацию Электрозавода. Тогда к проверкам привлекали людей,
которые имели  большой партстаж  (у меня он  -- с 1918 года), поэтому на всю
Москву не  хватало таких  людей. Не особенно-то охотно шли  мы  на  это, нас
отрывали  от  занятий. Сам  Булганин не  проходил проверку, он находился  за
границей,  и лишь после  того,  как он  приехал,  мы  с ним  беседовали.  Он
произвел  на  меня тогда очень хорошее впечатление, а потом  получил за свою
работу высокую награду -- орден Ленина.
     Вернусь к Аллилуевой: она  была  парторгом академической группы. Как-то
приходит  она ко мне и говорит: "Я хотела бы с вами  согласовать нашу линию,
сейчас  партийная  группа  обсуждает  такой-то  вопрос,  как  нам  правильно
записать  политическую  характеристику момента?".  Обсуждение было связано с
борьбой с "правыми". Я ответил ей, а сам потом, когда она ушла, думаю: "Она,
придя домой, расскажет Сталину, и что он скажет?".  Но на следующий день она
ничего  не  сказала,  а я  ее не  спрашивал.  Видимо,  моя  оценка оказалась
правильной. Когда  я стал  встречаться  со  Сталиным,  то сначала  ничего не
понимал,  почему  он  упоминал  какие-то   факты  из  моей  деятельности   в
Промышленной академии. Я молчал и не отвечал:  не знал, радоваться  мне  или
ежиться из-за этого. А сам думал:  "Откуда  он знает?". Потом, смотрю, вроде
он   улыбается.  Тогда  я  сообразил:  видимо.  Надежда  Сергеевна  подробно
информировала его о  жизни нашей партийной  организации и о моей роли как ее
секретаря, представив меня в хорошем свете.
     Вероятно, Сталин и сказал после этого Кагановичу: "Возьмите Хрущева  на
работу в МК". Перспектива работы  с Кагановичем мне импонировала, потому что
я к  нему относился с большим доверием и  уважением. Лишь потом я  узнал его
характер, и его  грубость сразу вызвала у меня антипатию. Так я был приобщен
к  Московской  общегородской  партийной организации, это была большая честь.
Ведь Московская организация -- столичная. Но
     никогда  я  не  забуду, как  мне было  здесь нелегко.  Как-то Каганович
спросил меня: "Как вы себя чувствуете?". Говорю: "Очень плохо". Он удивился:
"Почему?". Отвечаю:  "Я не знаю городского хозяйства, а все эти вопросы надо
здесь решать". "Какие у вас  с Булганиным отношения?" (Булганин  тогда  стал
председателем Моссовета). "Формально  отношения  очень  даже хорошие,  но  я
думаю,  что  он  меня  не  признает как  настоящего  руководителя  городским
хозяйством, а  для города  это первое  дело". Он говорит: "Вы переоцениваете
его  и  недооцениваете  себя.  А  он к  вам ходит?".  "Ходить-то  он  ходит,
согласовывает. Но мне кажется, что он лучше знает дело и если  и приходит ко
мне, то просто как к секретарю МК. А вообще у нас очень хорошие отношения, и
я с уважением к нему отношусь".
     Позднее, когда  мы поработали вместе,  я увидел,  что Булганин -- очень
поверхностный,  легковесный человек. Он не  влезал глубоко в хозяйство, а  в
вопросах  политики  мог  считаться  даже  аполитичным, никогда не жил бурной
политической жизнью. Я не знал его биографии, хотя мне было известно, что он
работал в железнодорожной ЧК по борьбе с мешочниками, а  потом его выдвинули
директором завода. Директором он  был, видимо,  по тем временам неплохим. Он
ведь имел среднее образование,  что тогда было редким явлением. Директорами,
как правило, становились рабочие. Каганович  его называл бухгалтером. Верно,
по стилю работы он был бухгалтер.
     В то время я считал, что просто  придан в поддержку  Булганину. Сталин,
бывало, нас всегда вместе вызывал или приглашал на семейные  обеды  и всегда
шутил: "Приходите обедать, отцы города".  Каганович с нами не ходил. Он хоть
и оставался  секретарем  МК, но,  видимо,  Сталин уже  в этой  роли  его  не
признавал, а считал секретарем ЦК. А мы, "отцы города", представляли Москву.
По существу, так  оно и было, потому что Каганович просто  физически не имел
возможности  заниматься  делами столицы, по  уши был загружен  делами ЦК. Он
работал очень добросовестно: как говорится, ни дня, ни ночи не видел.
     1 КОСИОР С.В. (1889-1939) -- рабочий, член  РСДРП с 1907 г. После  1917
г. видный партработник, один из организаторов КП(б)У, секретарь ее ЦК с 1920
г.. Сибирского бюро ЦК  РКП(б)  с 1922  г., далее  генеральный  секретарь ЦК
КП(б)У  до  1938  г.,  перед  репрессированном  --  заместитель Председателя
Совнаркома СССР и  председатель Комиссии советского контроля, член Политбюро
ЦК  ВКП(б)  с   1930  г.,  член   ЦК  партии  с  1924  года.  Репрессирован,
реабилитирован посмертно.
     2  КУЙБЫШЕВ  В.В.  (1888-1935)--сын  офицера,  член  РСДРП с  1904  г.,
участник трех российских революций, после 1917 г. видный военно-политический
работник, с  1921 г член Президиума ВСНХ, с 1922 г. секретарь ЦК  РКП(б),  с
1923  г.  нарком рабоче-крестьянской  инспекции  и заместитель  Председателя
Совнаркома  СССР и СТО, с 1926  г. председатель ВСНХ, с 1930 г. председатель
Госплана СССР и заместитель, а с  1934  г. --  1-й заместитель  Председателя
Совнаркома  СССР, в 1934-1935 гг. председатель Комиссии советского контроля,
член ЦК партии в 1922 г. и с 1927 г., в 1923-1926 гг.  председатель ЦКК РКИ,
с 1927 г. член Политбюро ЦК ВКП(б).
     3 УГЛАНОВ Н.А. (1886-1937) -- член  Коммунистической партии  с 1907 г.,
активный участник революционного движения  и  Гражданской  войны,  секретарь
Петроградского  губкома в 1921-1922  гг.  и Нижегородского  губкома партии в
1922-1924 гг., секретарь ЦК партии в  1924-1929 гг. и Московского областного
и городского комитетов партии в 1924-1928 гг., нарком труда СССР в 1928-1930
гг.,  член  ЦК партии  в  1923-1930  гг.  и кандидат  в члены Политбюро ЦК в
1926-1929  гг,   член  Оргбюро  ЦК  в  1924-1929  гг.,  ВЦИК  и  ЦИК   СССР.
Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     4 ХАХАРЕВ К.Г. -- член РСДРП с 1905  г., после 1917 г. активный деятель
Коммунистической партии, занимал ряд ответственных должностей.
     5 МАКАРОВ И.Г.--член  РСДРП с 1905 г., директор Юзовского (Сталинского)
завода в 1922-1924 и затем в 1932-1936 годах.
     6 ЗДОБНОВ А.З.  -- член РКП(б) с  1918 г., затем находился на различных
партийных постах.
     7  МЕХЛИС Л.З. (1889-1953) -- служащий, член РКП(б) с 1918 г.,  занимал
ответственные  партийные  и  советские посты, включая  работу в секретариате
И.В. Сталина, с 1930 г. заведовал  Отделом  печати  ЦК ВКП(б) и одновременно
руководил газетой "Правда", в 1937-1941 гг. (с перерывом) начальник Главного
политического управления РККА, в 1941-1942  гг. заместитель  наркома обороны
СССР,  с  1940 г. заместитель председателя  Совнаркома  СССР, в 1942-1945 гг
член  ряда  Военных  советов  на  фронтах  Великой  Отечественной  войны,  в
1940-1950  гг.  нарком (министр) Государственного контроля  СССР; с  1938 г.
член Оргбюро ЦК ВКП(б) и с  1937 г. -- Президиума  Верховного  Совета  СССР,
член ЦК ВКП(б) с 1939 года.
     8 МОЛОТОВ  В.М. (Скрябин) (1890-1986) -- член КПСС с 1906 г.,  участник
революционного движения, с 1919 г. председатель Нижегородского губисполкома,
секретарь Донецкого  губкома  РКП(б), в 1921-1930 гг секретарь ЦК партии,  в
1930-1941 гг. председатель  Совнаркома  СССР,  в 1942-1957  гг.  первый зам.
председателя  СНК   (Совмина)  СССР,  в  1941-1945  гг.   зам.  председателя
Государственного  комитета  обороны,  в  1939-1949  и  1953-1956  гг. нарком
иностранных дел СССР, с 1957 г. посол в Монголии, в 1960-1962 гг. постоянный
представитель СССР при  Международном агентстве по атомной энергии, в разные
годы --  член ЦК, Оргбюро  ЦК  и  Политбюро ЦК, ВЦИК  и  ЦИК  СССР,  депутат
Верховного  Совета СССР  в 1937-1958 гг.  В  июне  1957 г.  снят с партийных
постов за фракционную деятельность.
     9 ШИРИН А.П.--член РКП(б) с 1919 г., занимал ряд партийных должностей.
     10 ЦИХОН A.M. (1887-1939)--член КПСС с 1906 г., участник революционного
движения, государственный и партийный деятель,  в 1928-1930 гг. председатель
ЦК союза строителей,  в 1930-1933 гг.  нарком труда  СССР,  член Центральной
ревизионной  комиссии в 1925-1927 гг. и ЦК партии в 1930-1934 гг., член ВЦИК
и ЦИК СССР. Необоснованно репрессирован, реабилитирован посмертно.
     11  ВОРОБЬЕВ  В.Н  --  член РСДРП с  1917  г.,  участник и  организатор
комсомольского и общемолодежного движения.
     12 КРУПСКАЯ Н.К.  (1869-1939) -- дочь чиновника, член РСДРП с  1898 г.,
супруга и ближайший соратник  В.И. Ленина, активный деятель Коммунистической
партии,    организатор    женского    движения,    ответственный    работник
политпросвещения  и  органов народного образования,  почетный член АН СССР с
1931  г.,  автор  многочисленных  трудов  по  истории  ВКП(б),  политработе,
педагогике.
     13 БУЛГАНИН Н.А. (1895-1975)--служащий, член РСДРП с 1917 г., с 1918 г.
сотрудник ВЧК, с 1922 г. работник Высшего совета народного хозяйства СССР, с
1927   г.  директор  Московского   электрозавода,  с  1931  г.  председатель
Моссовета, с 1937  г. Председатель Совнаркома РСФСР,  с 1938 г.  заместитель
Председателя Совнаркома СССР, в  1941-1943 гг. член  ряда Военных  советов в
Действующей  армии,  с  1944  г.  заместитель  наркома обороны  СССР и  член
Государственного комитета обороны, с 1947  г. министр вооруженных сил СССР и
заместитель, с 1953 г. 1-й заместитель Председателя Совета Министров СССР, с
1955 г. до 1958 г. Председатель Совета Министров СССР. В 1947-1958 гг. носил
звание  Маршала  Советского Союза.  В  1957 г. примкнул  к  так  называемый.
Антипартийной   группе  в   ЦК   КПСС   и  в   1958  г.  был  разжалован   в
генерал-полковники,  работал  до  1960   г.   председателем  Ставропольского
краевого  Совнархоза,  потом  пенсионер.  В  1948-1958  гг.  член  Политбюро
(Президиума) ЦК партии; член ЦК партии в 1939-1959 годах.


ЛИЧНОЕ ЗНАКОМСТВО СО СТАЛИНЫМ

     Посещение  домашних обедов у Сталина было особенно  приятным, пока была
жива Надежда Сергеевна. Она была принципиальным, партийным  человеком и в то
же время  чуткой и хлебосольной хозяйкой. Я очень сожалел, когда она умерла.
Накануне ее кончины проходили октябрьские торжества... Шла демонстрация, и я
стоял возле Мавзолея Ленина в группе актива. Аллилуева  была  рядом со мной,
мы разговаривали. Было прохладно,  и Сталин стоял на Мавзолее  в шинели (он,
как всегда в ту пору, ходил в шинели). Крючки у него были расстегнуты и полы
распахнулись. Дул ветер, Аллилуева глянула и говорит: "Вот мой не взял шарф,
простудится и опять будет болеть". Все  это было очень  по-домашнему и никак
не вязалось с вросшими в наше сознание представлениями о Сталине, о вожде.
     Потом  кончилась  демонстрация,  все  разошлись.  А  на  следующий день
Каганович  собирает  секретарей  московских райкомов  партии и говорит,  что
скоропостижно скончалась Надежда Сергеевна. Я тогда подумал: "Как же  так? Я
же  с  ней  вчера разговаривал.  Цветущая,  красивая  такая  женщина  была".
Искренне пожалел: "Ну, что же, всякое  бывает,  умирают люди...". Через день
или  два  Каганович  опять  собирает тот  же состав  и говорит:  "Я  передаю
поручение  Сталина.  Сталин  велел  сказать,  что  Аллилуева  не  умерла,  а
застрелилась". Вот и все. Причин, конечно,  нам не излагали. Застрелилась, и
все  тут. Ее  похоронили. Сталин ходил провожать ее на кладбище. По его лицу
было видно, что он очень переживал, оплакивал ее.
     Уже после смерти Сталина я  узнал причину  смерти Надежды Сергеевны. На
это  есть документы.  А  мы  спросили  Власика1, начальника  охраны Сталина:
"Какие  причины  побудили Надежду  Сергеевну к  самоубийству?". Вот  что  он
рассказал:  "После парада, как всегда, все  пошли обедать  к Ворошилову2. (В
Кремле  у  него  большая  квартира была. Я тоже  там  обедал  несколько раз.
Приходил  туда узкий  круг лиц: командующий парадом,  в  тот  раз, по-моему,
Корк3, принимавший парад нарком Ворошилов и некоторые члены Политбюро, самые
близкие  к Сталину. Шли  туда прямо с Красной  площади.  Тогда  демонстрации
надолго  затягивались.)  Там  они  пообедали, выпили,  как полагается и  что
полагается в таких  случаях. Надежды Сергеевны там не было. Все разъехались,
уехал и  Сталин.  Уехал,  но  домой  не  приехал. Было  уже  поздно. Надежда
Сергеевна стала проявлять беспокойство -- где  же Сталин?  Начала его искать
по телефону. Прежде всего она позвонила на дачу.
     Они жили тогда в Зубалове, но не там, где жил последнее время Микоян 4,
а через овраг. На  звонок ответил дежурный. Надежда Сергеевна спросила: "Где
товарищ Сталин?". -- "Товарищ Сталин здесь". -- "Кто с ним?". Тот назвал: "С
ним жена Гусева". Утром, когда Сталин  приехал, жена уже была мертва.  Гусев
-- это военный, и он тоже присутствовал на  обеде у Ворошилова. Когда Сталин
уезжал, он взял  жену  Гусева с собой.  Я Гусеву никогда не видел, но Микоян
говорил,  что она  очень  красивая  женщина. Когда  Власик  рассказывал  эту
историю, он так  прокомментировал:  "Черт  его  знает. Дурак неопытный  этот
дежурный: она спросила, а он так прямо и сказал ей".
     Тогда  еще  ходили глухие сплетни, что Сталин сам убил ее.  Были  такие
слухи, и я лично их слышал. Видимо, и Сталин об этом знал. Раз слухи ходили,
то, конечно, чекисты записывали
     и докладывали. Потом люди говорили, что Сталин пришел в спальню, где он
и обнаружил мертвую Надежду Сергеевну;  не один пришел, а с Ворошиловым. Так
ли это было, трудно сказать.  Почему это  вдруг  в  спальню  нужно ходить  с
Ворошиловым? А если человек хочет взять свидетеля, то, значит, он  знал, что
ее уже нет? Одним словом, эта сторона дела до сих пор темна.
     Вообще-то  я  мало знал о семейной жизни Сталина. Судить об этом я могу
только по обедам, где мы бывали, и по отдельным репликам. Случалось, Сталин,
когда он  был под хмельком,  вспоминал иной раз:  "Вот я, бывало,  запрусь в
своей спальне, а она стучит  и кричит: "Невозможный ты человек. Жить с тобой
невозможно". Он рассказывал также, что, когда маленькая Светланка сердилась,
то  повторяла слова матери: "Ты невозможный человек. -- И добавляла: -- Я на
тебя жаловаться  буду".  --  "Кому же ты  жаловаться  будешь?". -- "Повару".
Повар был у нее самым большим авторитетом.
     После смерти Надежды  Сергеевны я некоторое  время  встречал у  Сталина
молодую  красивую   женщину,  типичную   кавказку.  Она   старалась  нам  не
встречаться на пути. Только глаза сверкнут, и сразу она пропадает. Потом мне
сказали, что эта женщина --  воспитательница Светланки. Но  это продолжалось
недолго, и она исчезла. По некоторым замечаниям Берии5 я понял, что это была
его протеже. Ну, Берия, тот умел подбирать "воспитательниц".
     Аллилуеву же я жалел  еще  и  чисто по-человечески.  Славным  она  была
человеком.  Когда  она училась  в Промакадемии  на  текстильном  факультете,
овладевая  специальностью химика по искусственному волокну, то была  избрана
партгруппоргом и приходила согласовывать со мной  всякие формулировки. Я при
этом всегда как  бы оглядывался: вот придет она домой и расскажет Сталину  о
моих словах... У Винниченко6  есть  рассказ  "Пиня".  Этот  Пиня был  выбран
старостой  в тюремной камере, поэтому он за  всех принимал  решения. Избрали
меня в Промакадемии секретарем парткома,  и почувствовал я себя Пиней. Но ни
разу не  пожалел,  что  сказал Надежде Сергеевне то или что-то  другое. Да и
скромница она  была в жизни. В академию приезжала только на трамвае, уходила
вместе  со всеми и  никогда  не вылезала  как "жена большого человека". Есть
старая истина: судьба нередко лишает нас лучших.
     Я уже  рассказывал,  что Сталин  часто  вспоминал факты  моей  работы в
академии, а я смотрел и недоумевал: откуда он знает?
     Потом понял, откуда он знает  некоторые эпизоды из  моей жизни. Видимо,
Надежда  Сергеевна  информировала   его   о  жизни   партийной   организации
Промышленной академии в то время, когда я  там учился,  а потом и возглавлял
партийную организацию. По-видимому, она  представляла  меня  в хорошем свете
как политического деятеля. Поэтому Сталин и узнал меня через нее. А  сначала
я приписывал свое выдвижение на партийную работу в Москве Кагановичу, потому
что Каганович меня очень  хорошо знал по  Украине, где мы с ним были знакомы
буквально с первых  же дней Февральской революции. Потом  уж я сделал вывод,
что, видимо,  мое выдвижение было предпринято не Кагановичем, а скорее всего
исходило  от  Сталина.  Это,  конечно,  импонировало  Кагановичу.  Наверное,
Надежда Сергеевна меня, грубо говоря, расхваливала Сталину.
     Сталин  нравился мне  и  в  быту.  Иной  раз  при  встрече  в  домашней
обстановке  я слышал,  как  он  шутил. Шутки  у него были  для меня довольно
необычными. Я обоготворял его личность и шуток поэтому  от него не ждал, так
что любая шутка мне казалась необычной: шутит "человек не от мира сего".
     Мне нравилась семья  Сталина. У Сталина  я встречал старика Аллилуева и
его жену,  тоже пожилую женщину. Приглашался туда и Реденс7 со своей  женой,
старшей сестрой Надежды  Сергеевны Анной Сергеевной,  и ее брат. Он мне тоже
очень  нравился  -- молодой и красивый человек  в командирском звании, не то
артиллерист,  не  то из танковых  войск...  Это  были  такие  непринужденные
семейные  обеды,  с  шутками  и  прочим.  Сталин  на  этих обедах был  очень
человечным,  и мне  это  импонировало. Я еще  больше проникался уважением  к
Сталину и как  к  политическому  деятелю,  равного которому  не было  в  его
окружении, и как к простому человеку. Но я  тогда ошибался.  Теперь я  вижу,
что не все понимал.  Сталин действительно велик, я и сейчас это подтверждаю,
и в своем окружении он был выше всех на много голов. Но он был еще и артист,
и  иезуит. Он  способен был  на  игру, чтобы  показать себя  в  определенном
качестве.
     Хочу  описать еще  одну встречу со Сталиным, которая произвела  на меня
сильное впечатление. Это  произошло, когда я  учился в Промакадемии.  Первый
выпуск  ее  слушателей состоялся  в 1930 году.  Тогда  директором у  нас был
Каминский8,  старый  большевик,  хороший  товарищ.  Я  к  нему  относился  с
уважением. Мы его попросили, чтобы он обратился к Сталину с просьбой принять
представителей  партийной организации Промышленной академии в связи с первым
выпуском  слушателей.  Мы  хотели услышать  напутственное слово от  товарища
Сталина.  У  нас  был  запланирован  вечер  в  Колонном  зале  Дома  союзов,
посвященный выпуску  слушателей, и мы просили, чтобы Сталин выступил на этом
торжественном   заседании.   Нам   сообщили,   чтобы   мы   выделили   своих
представителей,  и  Сталин примет человек шесть или семь. В их числе был и я
как  секретарь партийной организации. Остальные  участники этой встречи  уже
окончили Промышленную академию, а я попал именно как представитель партийной
организации.
     Пришли к Сталину. Он сейчас же принял  нас,  и началась беседа.  Сталин
развивал  такую  тему:  надо  учиться,  надо  овладевать   знаниями,  но  не
разбрасываться, а  знать свое  конкретное дело глубоко  и в деталях.  Нужно,
чтобы  из  вас  получились подготовленные руководители, не  вообще  какие-то
специалисты по  общему руководству делом, а с глубоким знанием именно своего
дела. Тут он привел  такой  пример: если взять нашего  специалиста, русского
инженера, то  это специалист очень образованный и всесторонне  развитый.  Он
может поддерживать разговор на любую тему и в обществе дам, и в своем кругу,
он сведущ в вопросах  литературы,  искусства  и других. Но когда потребуются
его конкретные знания, например, машина остановилась, то он сейчас же пошлет
других  людей,  которые бы ее  исправили.  А вот немецкий  инженер  будет  в
обществе более  скучен. Но  если ему сказать,  что  остановилась машина,  он
снимет пиджак, засучит рукава, возьмет ключ, сам разберет, исправит и пустит
машину. Вот  такие люди нужны  нам: не с  общими широкими знаниями, это тоже
очень  хорошо,  но,  главное, чтобы они знали  свою специальность и знали ее
глубоко, умели учить людей.
     Нам  это  понравилось. Я такую точку зрения слышал и  раньше, еще когда
учился  на рабфаке. Тогда проводилась в жизнь такая идея,  что нам, конечно,
нужны и институты, но главным образом нужно побольше техникумов, чтобы иметь
у нас  не столько просто  образованных людей, знающих ту или другую отрасль,
сколько  специалистов,  окончивших  техникумы,  если   проще   говорить   --
ремесленников, которые знали бы дело уже, но зато глубже, чем инженер той же
специальности. У нас тогда и споров не было, мы всецело придерживались такой
точки  зрения. Поэтому слова Сталина, при личном знакомстве с ним, произвели
тогда  на  меня  хорошее  впечатление: вот человек,  который  знает  суть  и
правильно  направляет  наши  умы,  нашу энергию  на  решение коренной задачи
индустриализации страны,  подъема промышленности  и  создания на этой основе
неприступности  границ  нашей  Родины со стороны капиталистического мира. На
этой же базе основывался и подъем благосостояния народа.
     Закончили беседу. Сталин сказал: "Я не смогу быть у вас, а придет к вам
Михаил Иванович Калинин9. Он вас  поприветствует".  Когда завершилась беседа
со Сталиным, мы увидели, что уже началось заседание  в  Колонном зале и  нам
надо туда  бежать. Пришли мы  из  Кремля в Колонный  зал,  когда доклад  уже
кончился. С докладом, по-моему, выступал Каминский. Потом говорили слушатели
и,  наконец,  выступил Михаил  Иванович.  Мы  все уважали его  и внимательно
слушали.  Но он  говорил как раз обратное  тому,  о  чем  только что  сказал
Сталин.  Правда, он тоже утверждал, что  надо учиться, овладевать знаниями и
быть  квалифицированными руководителями нашей промышленности:  "Вы  кадровые
командиры  и  должны знать  не только  свою специальность,  но должны читать
литературу, должны быть всесторонне развитыми. Надо быть не только знатоками
своей специальности, своих машин  и приборов, вы должны быть знатоками нашей
литературы,  искусства,  истории  и  прочего".   Те,  кто  был   у  Сталина,
переглядывались.  Ведь  мы только что пришли от  него,  а  Калинин по  этому
вопросу  говорил как  раз  противоположное услышанному от  Сталина. Я был на
стороне Сталина,  считая, что он конкретнее ставит  задачи, ибо прежде всего
мы должны  быть специалистами,  мастерами своего  дела  и не разбрасываться,
иначе мы не будем иметь  настоящей цены. Тот, кто глубже знает свой предмет,
более полезен для своей Родины и для дела.
     Когда началась моя партийная деятельность в Москве, то в январе 1931 г.
состоялась  районная партийная  конференция. Тогда  районные партконференции
проводились или через шесть месяцев, или через год. На этой-то конференции я
был избран в январе секретарем Бауманского  районного партийного комитета, а
Коротченко10  -- председателем районного  Совета.  Заворгом  в райкоме  стал
товарищ  Трейвас11,  очень хороший товарищ.  Агитмассовым отделом заведовал,
по-моему, товарищ Розов, тоже очень  хороший, деятельный человек.  Потом еще
Шуров12. У него  так кончилась карьера: не помню, либо его  арестовали, либо
он покончил жизнь самоубийством в Сибири в 1937 году.
     Трейвас в 20-е годы был широко известен как  комсомольский деятель. Это
был  дружок Саши Безыменского13.  Они  вместе  являлись активными  деятелями
Московской комсомольской  организации. Трейвас --  очень  дельный, хороший и
умный  человек. Но  меня еще  тогда Каганович предупредил,  что, мол, у него
имеется
     политический  изъян:  он  в  свое  время, когда  шла  острая  борьба  с
троцкистами,   подписал  так  называемую  декларацию  93-х   комсомольцев  в
поддержку  Троцкого.  Безыменский ее  тоже  подписал.  "Поэтому,  --  сказал
Каганович, -- требуется настороженность, хотя сейчас Трейвас полностью стоит
на  партийных  позициях,  не  вызывает  никаких  сомнений и рекомендуется от
Центрального Комитета заворгом".
     Сейчас, когда прошло столько лет, я должен сказать, что Трейвас работал
очень хорошо,  преданно, активно. Это  был умный человек,  и я им был  очень
доволен.  Но  с  ним  я  проработал  только  полгода,  а потом меня  избрали
секретарем Краснопресненского  райкома партии. Это  считалось  повышением на
партийной  лестнице,  потому  что  Красная  Пресня  занимала  более  высокие
политические позиции, чем Бауманский район, ввиду  ее славного исторического
прошлого--Декабрьского     восстания     1905     года.    Краснопресненская
парторганизация  была  ведущей  партийной  районной  организацией в  Москве.
Трейвас же  остался  в Бауманском районе.  А секретарем Бауманского  райкома
избрали, по-моему, Марголина14.
     Трейвас кончил свою жизнь трагично. Он был избран секретарем Калужского
горкома партии и хорошо там работал.  Гремел, если  так можно сказать,  этот
Калужский  горком. Но когда  началась "мясорубка" 1937  года,  то  и  он  не
избежал  ее.  Я  опять встретился с Трейвасом, когда он уже  сидел в тюрьме.
Сталин тогда выдвинул идею,  что  секретари обкомов  партии должны ходить  в
тюрьмы и проверять правильность действий чекистских органов. Поэтому я  тоже
ходил.  Помню,  Реденс  был  тогда  начальником управления  ОГПУ  Московской
области.  Это  тоже  интересная  фигура.  Реденс, бедняга, тоже кончил жизнь
трагически. Он был арестован и расстрелян; несмотря на то,  что был женат на
сестре  Надежды Сергеевны  Аллилуевой, то есть являлся  свояком  Сталина.  Я
много раз встречал  Реденса на квартире у  Сталина, на  семейных  обедах, на
которые я  тоже приглашался  как секретарь Московской партийной организации,
да и Булганин как председатель Моссовета.
     Вот  с этим-то Реденсом  ходили мы и проверяли тюрьмы. Это была ужасная
картина. Помню, зашел я в женское  отделение одной тюрьмы. Жарища, дело было
летом,  камера  переполнена...  Реденс   предупредил  меня,  что  там  можно
встретиться  с  такой-то и такой-то, там попадаются знакомые. Действительно,
сидела там  одна очень активная  и умная  женщина  -- Бетти  Глан15.  Она  и
сейчас, кажется,  еще жива и  здорова. Была  она вторым по  счету директором
Центрального парка культуры и отдыха имени Горького в Москве. Но она была не
только директором, а фактически одним из его создателей. Я тогда не бывал на
дипломатических приемах, а она как  выходец из буржуазной семьи знала этикет
высшего общества,  и Литвинов16 ее всегда туда приглашал, так что она как бы
представляла  наше государство  на  этих  приемах. Теперь я  встретил  ее  в
тюрьме. Она была полуголая, как и другие, потому что стояла жарища. Говорит:
"Товарищ Хрущев, ну какой же  я враг народа? Я честный человек, я  преданный
партии человек".  Вышли мы оттуда, зашли в мужское отделение. Тут я встретил
Трейваса.  Трейвас тоже говорит мне: "Товарищ Хрущев, разве я такой сякой?".
Я тут же обратился к Реденсу, а он  отвечает: "Товарищ Хрущев, они  все так.
Они все отрицают. Они просто врут".
     Тогда  я  понял, что  наше  положение секретарей обкомов очень тяжелое:
фактические  материалы следствия  находятся  в  руках  чекистов,  которые  и
формируют мнение: они допрашивают, пишут протоколы дознания, а мы  являемся,
собственно говоря, как бы "жертвами" этих чекистских органов и сами начинаем
смотреть  их глазами. Таким  образом, это получался  не контроль, а  фикция,
ширма,  которая прикрывала  их  деятельность.  Позднее я подумал:  а  почему
Сталин так сделал?  Теперь  ясно,  что  Сталин это  сделал  сознательно,  он
продумал  это  дело,  чтобы,  когда  понадобится, мог бы  сказать:  "Там  же
партийная  организация.  Они ведь следят, они обязаны следить".  А что такое
"следить"?  Как  именно  следить?   Чекистские  органы  не  подчинены  нашей
партийной  организации.  Следовательно, кто  за  кем  следит?  Фактически не
партийная организация следила за чекистскими органами,  а чекистские  органы
следили за партийной организацией, за всеми партийными руководителями.
     В то  время  мне  приходилось  очень  часто  встречаться со  Сталиным и
слушать его: на заседаниях, на совещаниях, на конференциях, слушать и видеть
его деятельность при встречах с ним у него на квартире и в обстановке работы
руководящего  коллектива  -- Политбюро  Центрального Комитета. На  этом фоне
Сталин  резко выделялся,  особенно  четкостью  своих формулировок.  Меня это
очень подкупало. Я всей  душой был предан ЦК партии  во  главе со Сталиным и
самому Сталину в первую очередь.
     Раз присутствовал я на совещании узкого круга хозяйственников. Это было
тогда,  когда Сталин сформулировал свои знаменитые "шесть условий" успешного
функционирования экономики17. Я тогда работал секретарем Бауманского райкома
партии. Мне позвонили, чтобы я явился на Политбюро, выступит Сталин.
     Я сейчас же приехал в ЦК, там было уже полно  людей. Зал, в  котором мы
заседали,  небольшой,  вмещавший максимум  человек  300,  был битком  набит.
Слушая Сталина, я старался не пропустить ни одного слова и,  насколько  мог,
записал его выступление. Потом оно  было  опубликовано. Повторяю,  краткость
выражений  и  четкость  формулирования  задач,  которые   были   поставлены,
подкупали  меня, и я все больше  и  больше проникался уважением  к  Сталину,
признавая за ним особые качества руководителя.
     Я встречал и наблюдал  Сталина также при непринужденных собеседованиях.
Это случалось  иной раз в театре. Когда Сталин шел в театр, он порой поручал
позвонить мне, и я приезжал туда или  один, или вместе с Булганиным.  Обычно
он  приглашал  нас, когда у него  возникали какие-то вопросы,  и  он  хотел,
находясь  в театре,  там  же обменяться мнениями по  вопросам, которые  чаще
всего касались города Москвы. Мы же всегда с большим вниманием слушали его и
старались сделать именно так, как он нам советовал. А в ту пору советовал он
чаще в хорошей, товарищеской форме пожеланий.
     Однажды  (по-моему,  перед  XVII  партийным съездом)  мне  позвонили  и
сказали, чтобы я сам позвонил  по такому-то номеру телефона. Я знал, что это
номер телефона на квартире  Сталина. Звоню. Он мне говорит: "Товарищ Хрущев,
до  меня  дошли слухи,  что у вас в Москве  неблагополучно  дело  обстоит  с
туалетами. Даже "по-маленькому" люди бегают и не знают,  где бы найти  такое
место,  чтобы  освободиться.  Создается нехорошее,  неловкое  положение.  Вы
подумайте  с  Булганиным о том,  чтобы создать в городе подходящие условия".
Казалось  бы, такая мелочь. Но это меня еще  больше подкупило: вот,  даже  о
таких вопросах Сталин заботится и советует нам. Мы, конечно, развили бешеную
деятельность   с   Булганиным  и  другими  ответственными  лицами,  поручили
обследовать все дома и дворы, хотя это касалось в основном дворов, поставили
на  ноги  милицию.  Потом  Сталин уточнил задачу:  надо  создать  культурные
платные туалеты. И это тоже было  сделано. Были построены отдельные туалеты.
И все это придумал тоже Сталин.
     Помню, как тогда  не то на совещание,  не то на  конференцию  съехались
товарищи  из провинции.  Эйхе18  (он  тогда,  кажется,  в  Новосибирске  был
секретарем  парторганизации) с  такой  латышской  простотою спрашивал  меня:
"Товарищ  Хрущев, правильно ли  люди говорят, что вы занимаетесь уборными  в
городе Москве и что это -- по поручению товарища  Сталина?".  "Да, верно, --
отвечаю, -- я занимаюсь туалетами и считаю, что в этом
     проявляется забота о  людях,  потому что туалеты в таком большом городе
-- это заведения, без которых люди не могут обходиться даже в таких городах,
как  Москва". Вот такой эпизод, казалось бы, мелочевый, свидетельствует, что
Сталин и мелочам уделяет внимание. Вождь мирового рабочего класса, как тогда
говорили,  вождь  партии,  а  ведь  не  упускает  из  виду   такую  жизненно
необходимую мелочь для человека, как городские туалеты. И это нас подкупало.
     Еще  отдельные  эпизоды,  которые  связаны  с деятельностью  Сталина  и
характеризуют  его.  Помню,  однажды на заседании Политбюро  встал несколько
необычный  вопрос  об  одном  лице,  командированном  Внешторгом в  какую-то
латиноамериканскую страну. Подошла очередь данного  вопроса.  Вызвали  этого
человека. Пришел он, очень растерянный с виду, лет тридцати пяти. Начинается
обсуждение. К  нему обращается Сталин: "Расскажите нам все, как было, ничего
не  утаивая". Тот  рассказывает,  что приехал в эту  страну делать  какие-то
заказы. Сейчас  я точно уже не помню,  от какой организации и куда он ездил.
Но  не  это  главное.  Тут  интересно,  как  реагировал  Сталин.  А  человек
продолжает: "Я зашел  в ресторан поесть.  Сел за стол, заказал обед.  Ко мне
подсел какой-то  молодой человек и спрашивает:  "Вы из России?". --  "Да, из
России".  --  "А как  вы относитесь  к музыке?".  -- "Люблю  послушать, если
хорошо  играют на скрипке". -- "А что вы приехали  закупать?". -- "Я приехал
закупать  оборудование". --  "А  вы  в России  служили  в  армии?".  -- "Да,
служил". --  "В каких частях?". -- "В кавалерии, я кавалерист, люблю лошадей
и сейчас, хотя уже не служу".  -- "А  как вы стреляете? Вы же были военным".
-- "Неплохо стреляю". А назавтра мне перевели,  что было обо  мне написано в
газетах.  Я  просто  за  голову  взялся.  Оказывается,  это  был  журналист,
представитель  какой-то  газеты,  но он  не  представился мне, а я  по своей
неопытности стал с ним разговаривать и отвечать на  его вопросы. Он написал,
что приехал такой-то, что будет размещать  заказы на такую-то сумму (все это
был вымысел),  что любит ездить верхом, настоящий  джигит, хороший стрелок и
спортсмен, стреляет  вот так-то и попадает туда-то на таком-то расстоянии, к
тому же скрипач, и т. д.  Одним  словом, столько было написано чепухи, что я
ужаснулся, но сделать  уже ничего  не мог. Через некоторое  время посольство
предложило  мне, чтобы я  возвратился на Родину. Вот я приехал и  докладываю
вам, как это было.  Очень прошу учесть,  что было  сделано  без  какого-либо
злого умысла".
     Пока он рассказывал, все хихикали и подшучивали над ним,
     особенно лица,  приглашенные со стороны.  Но  члены  ЦК  и  Ревизионной
комиссии, которые всегда присутствовали на заседаниях, вели  себя сдержанно,
ожидая, что же  теперь будет.  Когда  я посмотрел на этого человека, мне его
стало  жалко:  он  оказался жертвой собственной  простоты,  наивности, а как
скажется  на нем  разбор дела на заседании Политбюро?  Человек  этот говорил
очень чистосердечно, но смущался. Сталин  же приободрял его: "Рассказывайте,
рассказывайте", причем  спокойным, дружелюбным тоном. Вдруг Сталин  говорит:
"Ну,  что же,  доверился  человек  и  стал  жертвой  этих разбойников  пера,
пиратов...  А  больше ничего  не было?". "Ничего". --  "Давайте считать, что
вопрос  исчерпан.  Смотрите,  в  дальнейшем будьте поосторожнее".  Мне очень
понравился такой исход обсуждения.
     После этого объявили перерыв. Тогда Политбюро  заседало долго, и час, и
два,  и  больше,  делали  перерыв, после чего все уходили  в другой зал, где
стояли столы со стульями и подавался чай с бутербродами. Тогда было голодное
время  даже для таких людей, как  я,  занимавших довольно высокое положение,
жили мы  более чем скромно, даже не всегда можно было вдоволь поесть  у себя
дома.  Поэтому,  приходя  в  Кремль,  наедались  там досыта  бутербродами  с
колбасой и ветчиной, пили сладкий чай и пользовались всеми благами как люди,
не избалованные яствами  изысканной  кухни.  Так  вот,  когда  был  объявлен
перерыв и все пошли в "обжорку", как мы между собой в шутку ее называли, он,
бедняга, продолжал сидеть, настолько,  видимо,  потрясенный неожиданным  для
него исходом дела, что, пока ему кто-то не сказал об окончании заседания, он
не двигался с места.
     Мне очень понравились такая человечность и  простота Сталина, понимание
им души человека. Казалось ведь,  что человек уже обречен,  раз поставлен на
обсуждение  этот вопрос.  Думаю, что,  наверное,  пришло  какое-то донесение
Сталину,  после чего  Сталин  сам  поставил этот вопрос  на Политбюро, чтобы
показать, каков он и как решает такие дела.
     Еще один эпизод.  Это произошло, наверное, в 1932  или 1933 году. Тогда
возникло в обществе движение, как мы тогда их называли, отличников. Лыжники,
рабочие Московского электрозавода, который занимал тогда  передовое  место в
столице, решили  совершить лыжный поход из  Москвы  в Сибирь или  на Дальний
Восток. Они  благополучно его завершили, возвратились и были представлены  к
наградам. Их наградили  какими-то значками или  даже  орденами.  И, конечно,
было вокруг этого много  шума. Потом туркмены решили на конях прискакать  из
Ашхабада в Москву
     и тоже совершили свой  переход.  Их тоже встретили  с  почетом, одарили
подарками  и  опять же  наградили.  Потом  и в  других  городах  и  областях
развернулось "движение отличников".
     Вдруг Сталин сказал, что  надо  это прекратить, иначе  конца не  будет:
если мы начнем поощрять, а мы уже начали, так  все станут  ходить,  скакать,
чем-то "отличаться"  и отрываться  от  производства.  "Мы, --  сказал он, --
превратимся  в  бродяг, будем публично поощрять такое бродяжничество  и даже
награждать за него. Нужно  прекратить!". И  тут же  положил конец  "движению
отличников".  Мне это  тоже  очень  понравилось:  во-первых,  ненужная  была
шумиха;  во-вторых,  действительно  неверное  направление дела  поощрения  к
бродяжничеству,  каким-то   бесконечным   походам  и  переходам.  Сталин  же
по-хозяйски  подошел к  вопросу: нужно  нацеливать  усилия  людей  в  другом
направлении, к  тому, что  поднимает  производство,  способствует  сплочению
народа, удовлетворению  его потребностей  и т.  п.  Хорошо  разок  совершить
спортивный поход  на лыжах, но это в принципе никакого  особого  значения не
имеет, потому  что  по-настоящему  спорт надо  развивать  все  же на  другой
основе.
     Зато неприятно  поразил  меня такой  случай. Кажется,  шел 1932 год.  В
Москве была  голодуха, и  я как второй  секретарь  горкома партии затрачивал
много усилий на изыскание возможностей прокормить рабочий класс. Занялись мы
кроликами. Сталин сам  выдвинул эту идею, и я  увлекся этим делом: с большим
рвением  проводил  в жизнь указание Сталина развивать кролиководство. Каждая
фабрика  и каждый  завод  там, где только  возможно и даже, к сожалению, где
невозможно,   разводили  кроликов.  Потом  занялись   шампиньонами:  строили
погреба,   закладывали   траншеи.   Некоторые  заводы   хорошо  поддерживали
продуктами свои столовые, но всякое массовое  движение, даже  хорошее, часто
ведет к извращениям. Поэтому случалось  много неприятных казусов.  Не всегда
такие хозяйства окупались, были и убыточные, и не все директора поддерживали
их. Гуляло в обиходе прозвание этих грибниц гробницами.
     При распределении карточек  с талонами на продукты и  товары было много
жульничества.  Ведь   всегда   так:  раз  карточки,  значит,  недостаток,  а
недостаток толкает людей, особенно неустойчивых, на обход законов. При таких
условиях  воры просто плодятся.  Каганович сказал  мне:  "Вы приготовьтесь к
докладу  на Политбюро  насчет борьбы  в  Москве  за  упорядочение  карточной
системы.  Надо  лишить  карточек  тех  людей,  которые добыли  их незаконно,
воровским  способом".  Карточки  были   разные  --  для  работающих  и   для
неработающих.  Для работающих--тоже разные,  и  это  тоже  один  из рычагов,
который двигал  людей на всяческие  ухищрения  и  даже  злоупотребления.  Мы
провели  тогда  большую работу со  всеми организациями,  включая  профсоюзы,
милицию  и  чекистов. Сотни тысяч  карточек  просто сэкономили или отобрали,
лишив их тех людей, которые были недостойны. Ведь тогда шла острая борьба за
хлеб,  за  продукты  питания,  за выполнение  первой  пятилетки.  Надо  было
обеспечить  в первую очередь  питанием  тех,  кто  сам  способствовал успеху
пятилетки.
     Настал  день,  когда  нас  должны  были слушать  по  этому  вопросу  на
Политбюро.  Каганович  сказал,  что  докладывать  буду  я.  Это  меня  очень
обеспокоило и даже напугало: выступать  на таком авторитетном заседании, где
Сталин будет оценивать мой  доклад. Председательствовал тогда на  заседаниях
Молотов,  Сталин никогда  в то  время не председательствовал.  Только  после
войны Сталин  уже  чаще, чем  раньше,  сам  вел заседания. В  40-е  годы  на
заседаниях Политбюро обычно  царила сдержанность. Но в 30-е годы  обсуждение
некоторых  вопросов  проходило  довольно  бурно,  особенно  если  кто-нибудь
позволял  себе  выразить  свои  эмоции.  Тогда  это  еще  допускалось.  Раз,
например, вспылил Серго Орджоникидзе,  вообще очень горячий человек, налетел
на наркома внешней торговли Розенгольца19 и чуть не ударил его...
     Итак,  сделал я доклад, рассказывая, каких больших мы добились успехов.
А Сталин подал реплику:  "Не хвастайте, не хвастайте, товарищ Хрущев. Много,
очень много осталось воров, а вы думаете,  что  всех выловили". На меня  это
сильно подействовало: действительно, я посчитал, что мы буквально всех воров
разоблачили, а вот Сталин, хоть и не выходил за пределы Кремля, а видит, что
жуликов еще очень много. По существу, так и было. Но то, как именно подал он
реплику,  понравилось  мне  очень:  в  этаком родительском  тоне.  Это  тоже
поднимало Сталина в моих глазах.
     А теперь перейду к упомянутому мною неприятному эпизоду. Через какое-то
время  я  узнал,  что  такой  же  доклад  будут  делать  ленинградцы.   Меня
заинтересовало, какую же  работу провели  они? У нас было  соцсоревнование с
ленинградцами по всем вопросам, и гласное, и  негласное. Настал день,  когда
этот вопрос был поставлен в повестку дня на Политбюро. Пришел я на заседание
и сижу себе на  своем месте (места были не нумерованные,  но за  постоянными
посетителями  заседаний  они  как-то закрепились).  Доклад  делал  секретарь
городского партийного
     комитета. Первым секретарем был Сергей Миронович  Киров, но не он делал
доклад, а другой  секретарь, с  латышской фамилией. Я его мало знал. Но ведь
он  секретарь  Ленинградского горкома; уже  поэтому  я  относился к  нему  с
должным  уважением.  Доклад  он,  с  моей  точки  зрения,   сделал  хороший:
ленинградцы тоже много  поработали,  обеспечили  экономию и сократили  много
карточек к выдаче.
     Был объявлен перерыв, народ повалил в "обжорку", а я как-то задержался.
Сталин, видимо, ожидал, пока пройдут те,  кто занимал задние места. И тут  я
стал  невольным  свидетелем,  как  Сталин  перебрасывался  фразами  об  этом
секретаре с Кировым.  Он  спросил его, что это  за человек. Сергей Миронович
что-то  ответил  ему,  вероятно,  положительно.  Сталин  же бросил  реплику,
унижавшую к оскорблявшую этого секретаря. Для меня это было просто  страшным
моральным  ударом. Я  даже в  мыслях не  допускал, что Сталин, вождь партии,
вождь рабочего класса, может так неуважительно относиться к члену партии.
     Помню,  наступали  мы и заняли у белых город Малоархангельск; пришел ко
мне  местный учитель, человек небольшого  ума,  и  спросил, какой  пост  ему
дадут,  если он  вступит  в  партию.  Меня это возмутило,  но я сдержался  и
сказал: "Самый ответственный  пост". -- "А какой?". "Дадут винтовку в руки и
пошлют бить белогвардейцев.  Это сейчас  самый  ответственный пост. Решается
вопрос,   быть  или   не  быть  Советской  власти.  Что  может  быть   более
ответственным?".  "Ну  если так, то  я  не пойду  в  партию". Говорю: "Самое
лучшее. Вы не ходите!".
     Я отвлекся. А вот Сталин, вождь, у  которого,  казалось, я должен брать
уроки доброго  отношения к  людям и понимания их, пускает такую реплику. Вот
уже столько лет прошло, а  его слова все еще сидят осколком у меня в памяти.
Они  оставили  отрицательное мнение  о  Сталине.  В  его  словах  прозвучало
пренебрежение к  людям.  Латыш,  о котором  шла речь, был  простой  человек,
видимо,  из рабочих.  Тогда латышей вообще  среди  нашего актива  было очень
много.  Вот встречался  я, например,  с  одним латышом,  он командовал  72-м
полком  9-й стрелковой  дивизии. И на партийных постах, и  в хозяйстве, и  в
Красной  Армии  было много латышей,  и я  всегда  относился к  ним с большим
уважением. Да и вообще не было тогда у нас деления людей по национальностям.
Деление было по преданности делу: за революцию или против? Это было главным.
Потом уже стало  нас разъедать  мелкобуржуазное отношение  к  людям: а какой
нации? А  раньше имело значение только социальное положение: из  рабочих он,
из крестьян или из
     интеллигенции? Интеллигенция была тогда, как  говорится, на подозрении.
Ведь  в первые годы революции сравнительно  мало людей интеллигентного труда
состояло в рядах Коммунистической партии.
     1 ВЛАСИК Н.С. (1896-1967)  -- в Главном управлении госбезопасности НКВД
(МВД)   СССР   возглавлял   отдел   охраны   правительства   до   1952   г.,
генерал-лейтенант, отвечал за личную охрану Сталина.
     2 ВОРОШИЛОВ К.Е. (1881-1969) -- рабочий, член РСДРП с 1903 г., участник
трех российских революций  и борьбы за Советскую  власть в  годы Гражданской
войны, с 1921  г.  командовал войсками Северо-Кавказского, затем Московского
военных округов, с 1925 г. нарком по военным и морским делам (нарком обороны
с 1934  г.)  СССР, с  1940 г. заместитель Председателя Совнаркома  СССР,  во
время Великой Отечественной войны занимал ряд руководящих должностей, с 1946
г.  заместитель Председателя Совета Министров  СССР, с  1953 г. Председатель
Президиума Верховного Совета СССР, с 1935 г. Маршал Советского Союза, с 1926
г. по 1960 г. член Политбюро (Президиума) ЦК КПСС, с 1960 г. член Президиума
Верховного Совета СССР.
     3 КОРК А.И. (1887-1937) -- крестьянин, служил офицером в царской армии,
член ВКП(б) с  1927 г., на командных должностях  в Красной Армии с  1918 г.,
руководил  войсками   ряда  военных  округов,  перед   репрессированием  был
начальником Военной академии им М.В.Фрунзе. Реабилитирован посмертно.
     4 МИКОЯН А.И. (1895-1978) -- из рабочих, член РСДРП с 1915 года, в годы
Гражданской войны участник борьбы  за Советскую  власть в Закавказье, с 1920
г. занимал ответственные партийные посты, в  1926-1949  гг. нарком (министр)
внешней и внутренней торговли,  снабжения, пищевой промышленности, торговли,
с  1937  г.  заместитель  Председателя  Совнаркома  СССР,  во время  Великой
Отечественной  войны  член  Государственного  комитета  обороны,  с  1946 г.
заместитель  председателя Совета Министров  СССР,  с 1955 г.  -- первый  его
заместитель,  в  1964-1965  гг.  Председатель (с  1965  г. член)  Президиума
Верховного Совета  СССР, с 1974 г. на пенсии;  член  ЦК  партии  в 1923-1975
годах, член Политбюро (Президиума) ЦК партии в 1935-1966 годах.
     5 БЕРИЯ  Л.П. (1899-1953)  --  из крестьян,  член РСДРП  с  1917  г., в
1918-1920 гг. техник  и служащий таможни,  с 1921 г.  до 1931 г.  работал  в
органах  ЧК и ГПУ Закавказья, с 1931 г. 2-й секретарь Закавказского крайкома
ВКП(б) и 1-й секретарь  ЦК КП(б) Грузии, с 1932 г. 1-й секретарь Заккрайкома
ВКП(б), с 1938 г. 1-й заместитель наркома и затем нарком (министр по 1953 г.
с  перерывом)  внутренних  дел  СССР,  с  1941  г.  заместитель Председателя
Совнаркома СССР и Генеральный  комиссар государственной безопасности, член и
заместитель Председателя Государственного комитета обороны, с 1945 г. Маршал
Советского Союза,  с  1953  г. 1-й  заместитель Предсовмина СССР  и  министр
внутренних дел СССР; член ЦК ВКП(б) с 1934 г., кандидата члены (с 1939 г.) и
член (с 1946  г.) Политбюро  ЦК ВКП(б), с  1952 г. член  Президиума ЦК КПСС.
Расстрелян в декабре 1953 г.
     6   ВИННИЧЕНКО   В.К.    (1880-1951)--писатель,   идеолог   украинского
национального движения, в  1918-1919 гг. председатель украинской Директории,
в 1920 г. заместитель председателя Совнаркома УССР, впоследствии эмигрант.
     7 РЕДЕНС С.Ф. (1892-1940)--член РСДРП с 1914  г., видный сотрудник ОГПУ
и  НКВД,  с  1935  г. комиссар  государственной  безопасности  1  ранга. Был
репрессирован.
     8  КАМИНСКИЙ Г.Н.  (1895-1938) -- из рабочих,  член РСДРП с 1913 г.,  в
1917-1921 гг. занимал ответственные партийные и советские посты, в 1922-1929
гг. на руководящей работе  в профсоюзах, кооперации и "Колхозцентре", с 1930
г. секретарь Московского горкома ВКП(б),  с 1932 г. председатель Московского
областного исполкома,  с 1934  г.  нарком  здравоохранения РСФСР,  с  1936г.
нарком здравоохранения СССР; кандидат в члены ЦК ВКП(б) в 1925-1927 и с 1934
г., член ВЦИК и ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     9 КАЛИНИН М.И. (1875-1946)  -- крестьянин, затем рабочий, член РСДРП  с
1898  г.,  активный  участник   пролетарского  движения  и  трех  российских
революций,  в  1917  г.  городской  голова  Петрограда,  в 1918  г. комиссар
городского  хозяйства Петрограда,  с 1919 г.  Председатель  ВЦИК, с  1922 г.
Председатель ЦИК СССР, с  1938 г. Председатель  Президиума Верховного Совета
СССР; член ЦК партии с 1919 г., с 1926 г. член Политбюро ЦК партии.
     10 КОРОТЧЕНКО Д.С. (1894-1969) -- крестьянин, потом солдат, член РКП(б)
с 1918 г., находился с  1918  г. на различных партийных постах на Украине, в
1931-1934   гг.  председатель  Бауманского  райисполкома  в   Москве,  затем
секретарь Бауманского и Первомайского  райкомов партии в Москве, с  1936  г.
секретарь  Московского  обкома  ВКП(б),  в 1937-1938  гг.  первый  секретарь
Западного, затем Днепропетровского обкомов  партии и председатель Совнаркома
УССР,  в  1939-1947 гг. секретарь  ЦК  КП(б)У, в 1947-1954 гг.  председатель
Совета Министров УССР, далее председатель Президиума Верховного Совета УССР,
член ЦК ВКП(б) с 1939 г., член Президиума (в 1952-1953 гг.) и затем кандидат
в члены Президиума ЦК КПСС.
     11  ТРЕЙВАС  Б.Е.  --  член  РКП(б)  с  1918 г.,  партийно-политический
работник.
     12 ШУРОВ В.Я.--член РСДРП с 1917 г., партийно-политический работник.
     13 БЕЗЫМЕНСКИЙ А.И.  (1898-1973) --член РСДРП с 1916 г., поэт, активный
участник   коммунистического   молодежного    движения,   автор    сборников
стихотворений, поэм и пьес.
     14  МАРГОЛИН  Н.В.  --  член РСДРП  с 1914  г.,  после  1917 г.  видный
партийный  работник,  последний  пост  перед  репрессированием --  секретарь
Днепропетровского окружкома ВКП(б). Реабилитирован посмертно.
     15 ГЛАН Б.Н.  (1905 г. рожд.) -- из  служащих, член РКП(б) с 1924 г., в
20-е  годы  сотрудник Коминтерна  и  Коминтерна молодежи,  в  1929-1937  гг.
директор Центрального парка культуры и отдыха в Москве, после реабилитации в
1955  г.  работник  Союза  композиторов  СССР,  Всероссийского  театрального
общества и Союза театральных деятелей РСФСР.
     16  ЛИТВИНОВ  М.М. (1876-1951) --  из служащих, член РСДРП  с  1898 г.,
участник  первой   и   третьей  российских   революций,   активный   деятель
большевистского движения, с  1918 г.  на различных дипломатических постах, с
1921  г. заместитель наркома  иностранных  дел,  в  1930-1939 гг.  нарком (в
1941-1946 гг.
     зам. наркома) иностранных дел СССР, в 1941-1943 гг. посол СССР в США, с
1946 г. на пенсии; член ЦК ВКП(б) с 1934 г., член ЦИК СССР.
     17 В речи И.В.Сталина "Новая обстановка  -- новые задачи хозяйственного
строительства" от 23 июня 1931 г. на совещании хозяйственников, состоявшемся
при ЦК ВКП(б).
     18 ЭЙХЕ  Р.И.  (1890-1940)  -- из крестьян, потом рабочий, член РСДРП с
1905  г.,  член  Социал-демократии  Латышского  края  и участник  борьбы  за
советскую  власть в  Прибалтике,  в 1919 г.  нарком продовольствия Советской
Латвии, до 1924 г работал  в Наркомпроде РСФСР, в 1925-1937 гг. председатель
Сибирского    краевого    исполкома   и   1-й    секретарь   Сибирского    и
Западно-Сибирского крайкомов ВКП(б), с 1937  г  нарком земледелия СССР; член
ЦК ВКП(б) с 1930 г., кандидат  в члены Политбюро  ЦК ВКП(б) с  1935 г., член
ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     19 РОЗЕНГОЛЬЦАЛ. (1889-1938)  -- из купцов, член РСДРП  с 1905 г., один
из лидеров Октябрьского вооруженного восстания 1917 г. в Москве, в 1918-1927
гг. занимал ряд ответственных  военных  и государственных  постов, с 1928 г.
заместитель наркома  рабоче-крестьянской  инспекции, в 1930-1937 гг.  нарком
внешней  торговли СССР,  перед  репрессированием был  начальником Управления
государственных резервов  при Совнаркоме СССР; кандидат в члены ЦК  ВКП(б) с
1934 года. Реабилитирован посмертно.


МОСКОВСКИЕ БУДНИ

     В  1930 г. летом  проходил XVI партийный съезд. На этот съезд я не  был
избран делегатом, ибо учился в  Промышленной академии. Промышленная академия
занимала  нетвердую  политическую  позицию,  и  при  выборах  на  съезд  моя
кандидатура не была выдвинута:  во-первых, я был новый человек,  неизвестный
Московской парторганизации; во-вторых, я в Промышленной академии представлял
новое  руководство,  которое  стояло на позициях  генеральной  линии партии.
Бауманский райком  партии  возглавлял  тогда  Ширин,  а  он  был политически
недостаточно зрелым и, видимо, имелись у него еще какие-то свои соображения.
Одним словом, я не был избран, но  в ЦК ВКП(б) дали мне постоянный  гостевой
билет на съезд. Поэтому я  присутствовал  на  отчетном докладе Сталина и  на
выступлениях,  хотя и не на  всех,  так как было очень  много людей, которые
обращались  ко мне с  просьбой дать им гостевой билет,  и я не мог отказать.
Хотя и запрещалось передавать гостевой билет другим товарищам, но, каюсь, мы
это делали. Правда, некоторых поймали и даже наказали, однако мне
     сошло. Товарищей,  которые  ходили с моим гостевым  билетом, пропускали
туда, и мы были довольны, что  не только я, а и другие побывали на съезде по
гостевому билету, который был выписан Центральным Комитетом  персонально для
меня.
     Кончились летние  каникулы, и осенью  мы опять приступили к  учебе. Она
протекала бурно.  Мы  много  сделали  для  перестройки учебного  процесса. В
Промышленной  академии училось  немало бездельников, которые пришли  туда не
учиться, а  отсидеться в период острой  политической борьбы. Это был  как бы
политический  отстойник. "Правые" свили там себе  гнездо, окопались там... У
нас было  два  выходных--воскресенье, как обычно, для всех, и еще один  день
для  проработки  пройденного.  Я  жил  в  общежитии  и  наглядно  видел  эту
"проработку". Все уходили  куда-нибудь с утра, а приходили -- не знаю когда,
просто бездельничали.  И мы тогда поставили вопрос  о том, что надо учиться:
ведь мы прибыли  сюда не для того, чтобы просто проводить время в Москве,  а
чтобы  получить   знания   и  вернуться   в  промышленность  теоретически  и
практически подкованными и с большей пользой  работать для партии, для блага
народа в деле  строительства социализма. И вот провели мы и это мероприятие,
и многие отбросили то, что мешало лучшему использованию учебного времени.
     Наша  партийная  организация  вскоре  приобрела  большой  авторитет   в
Московском  партийном  комитете   и  в  ЦК.  Тогда   возникало  очень  много
политических ситуаций  в  ходе борьбы  с  оппозицией, когда  нам  надо  было
реагировать, и  реагировать немедленно.  Промышленная академия  занимала тут
как  бы  ведущее  положение.  Мы  собирались  по  группам,  проводили  общие
собрания, и  наши  резолюции  о текущем моменте  сейчас же  публиковались  в
"Правде". Таким образом, они становились общим достоянием.
     Одним из острейших  был вопрос о коллективизации сельскою хозяйства. Мы
считали,  что  известное  выступление Сталина  с  письмом "Головокружение от
успехов"1 -- это шедевр. Мы  понимали его как смелость руководителя  партии,
который не боится признать  ошибки.  Правда, он не взял эти ошибки  на  себя
лично, а взвалил их на партийный актив. Хотя местный  актив с азартом, грубо
говоря, со звериным азартом проводил коллективизацию, но он все же находился
под  бичом "Правды". Если  взять "Правду" за тот период, то она пестрела изо
дня в  день цифрами (у кого в  районе какой процент крестьян уже объединен в
колхозы), подхлестывавшими местные партийные организации. В 1929-- 1930гг.
     у  меня не было никакого прямого соприкосновения ни с деревней, ни даже
с  партактивом, который проводил эту  кампанию.  Я  питался  данными лишь со
страниц "Правды" и радовался. Я стоял за колхозы всей душой и телом, поэтому
меня радовали публикуемые цифры.
     А  когда  разразился гром  -- письмо "Головокружение от успехов", я был
несколько смущен: как же так, все было  хорошо, а  потом вдруг такое письмо?
Но стало ясно, что это было необходимо, потому что угроза назревала или даже
уже назрела. Уже  вспыхивали отдельные  восстания крестьян  и  назревали еще
более  крупные.  Обстановка  коллективизации  хорошо отражена  Шолоховым2  в
"Поднятой целине". Правда, в  "Поднятой целине" дело  нашло отражение именно
так,  как оно толковалось Сталиным. Иначе и быть  не могло, Шолохов иначе не
мог  написать.  Теперь же, когда выявились злоупотребления Сталиным властью,
то при анализе  пройденного нами пути  требуется более  аналитический, более
глубокий  подход.  Надо,  все  проанализировав,  сделать правильный вывод из
ошибок, прежде всего  из ошибок, допущенных Сталиным, когда он лбом ударился
о стену  и не  смог  прошибить ее, из-за  чего вынужден  был отступить.  Но,
отступая, свалил свою вину на других, и это очень дорого обошлось тем людям.
     Помню,  как  Московская организация  тоже обвинялась  в  том,  что  она
допустила  перегибы.  Тогда  Московскую  парторганизацию возглавлял  товарищ
Бауман3. Я мало знал его, но он считался крупным руководителем. Потом, когда
его  освободили, на пост руководителя  Московской организации  был  выдвинут
Молотов. Однако Молотов  мало проработал  на этом посту, а на это  место был
выдвинут Каганович.
     Тогда к  нам уже стали проникать сведения, что на селе не благополучно,
что  с  колхозами  не  все  обстоит  гладко.  Разгорелась  острая  борьба  с
"правыми".  Потом   Рыков  и  Бухарин  сконтактировали  свою   оппозиционную
деятельность с  Зиновьевцами и даже с троцкистами. Одним словом, разгорелась
очень  сильная борьба.  Вот  тогда-то,  насколько  сейчас  помню,  Угланова,
который  был противником  такой  коллективизации,  и  сменил  Бауман,  затем
Баумана сменил Молотов, а  Молотова сменил Каганович. Таким образом, шло "по
возрастающей"  выдвижение  людей  в  Московской  организации,  которая  сама
выдвигалась на передний план  и должна  была  послужить примером для других,
поскольку одновременно шло и нарастание коллективизации.
     Когда  я уже работал секретарем Московского городского  комитета партии
(это было в 1932 г.), вдруг Каганович однажды говорит мне, что он собирается
в командировку в  Краснодар.  Он не вполне  откровенно сказал, какие причины
вызвали эту поездку. Не  знаю, сколько он отсутствовал,  наверное, с  неделю
или   с   две,  однако  когда  приехал,   то  как  руководитель   Московской
парторганизации проинформировал нас о положении дел. Оказывается, он выезжал
в  Краснодар  потому,  что  там  началась  забастовка  (как  тогда  говорили
--саботаж). Кубанские  казаки не  хотели обрабатывать  землю в колхозах, и в
результате этой поездки были выселены в Сибирь целые станицы.
     Мы  смотрели  тогда  на  все  эти  события глазами  Сталина  и обвиняли
кулаков, "правых", троцкистов, Зиновьевцев и всех, кого нужно было  обвинить
и с кем велась тогда борьба в партии. Просто не допускалось мысли, что могут
быть  допущены  ошибки Центральным Комитетом, в  первую голову Сталиным.  Он
формулировал в то время политические задачи совершенно бесконтрольно. К тому
времени, по-моему,  уже  были  фактически  отстранены от руководства  Рыков,
Бухарин,  Зиновьев и Каменев4, а  Троцкого уже и  в нашей стране не было, он
был  выслан  за  границу. Таким образом, предвидеть эти  ошибки  или  как-то
допустить их наличие зависело от ЦК, от Политбюро, а в Политбюро руководящую
и  решающую роль играл Сталин. Значит, если искать виновных, то главная вина
лежала на нем.
     Но  тогда мы  этого  не  видели, мы смотрели  на  все  глазами Сталина:
коллективизация идет, Сталин вовремя повернул руль, все увидел и опубликовал
письмо  "Головокружение от  успехов".  Мне  неизвестно  даже  сейчас,  какие
реальные  были  у  нас  успехи.  Тогда  же,  собственно,  мы  об этом  и  не
задумывались:  раз Сталин сказал, значит, так и есть, мы просто не понимали,
не замечали фактов. А "успехи" были такие, что в стране возник голод.
     У меня имелись  приятели  среди военных.  Одним  из  них был Векличев5,
начальник  Политуправления  Московского  военного   округа,  очень   хороший
товарищ. Он был ближайшим, преданнейшим другом Якира. Он когда-то работал на
Украине  и  сам происходил из шахтеров. Ходил  он тогда с тремя или четырьмя
ромбами в петлицах.  Он-то и рассказал  мне,  что на  Украине  дело  обстоит
плохо: крестьяне не работают,  не хотят пахать, повсюду забастовки, саботаж.
Вдруг я  узнаю,  что  мобилизованные красноармейцы  посылаются  на  прополку
сахарной  свеклы на Украину. В те  времена  Украина была главным поставщиком
сахара, наверное, процентов 70 сахара, если не больше, давала она стране.
     Когда  я  работал  на Украине,  то  несколько  соприкасался  с сельским
хозяйством и получил  представление об уходе за  сахарной  свеклой.  Поэтому
меня  такое  известие  страшно  поразило: если,  думаю,  красноармейцы будут
полоть  и убирать сахарную  свеклу,  то сахара ожидать нельзя.  Эта культура
довольно  трудоемкая, деликатная,  и ее нужно обрабатывать со  знанием дела,
своевременно  ухаживая за ней.  Конечно, от  людей,  не  заинтересованных  в
результатах труда,  сложно  что-либо требовать.  К тому  же  красноармейцы в
большинстве  своем  были   из  разных  районов  страны,   а  не   только  из
свеклосеющих, и они плохо знали  конкретное дело. И,  конечно, это сказалось
на результатах: сахара не было.
     Позже просачивались в Москву сведения, что на Украине царит голод. Я же
просто  не представлял себе,  как может быть в 1932  г. голодно  на Украине.
Когда  я  уезжал  в 1929  г.,  Украина  находилась в приличном  состоянии по
обеспеченности продуктами питания. А в 1926 г.  мы вообще жили  по стандарту
довоенного времени,  то  есть 1913 г., а тогда  продуктов питания на Украине
имелось много, и все  продукты  были  дешевые:  фунт мяса стоил 14  коп.,  у
овощей  была буквально копеечная  цена.  В  1926  г.  мы достигли довоенного
уровня, и после упадка хозяйства в результате  войны и разрухи  мы гордились
этим успехом. И вдруг -- голод!
     Уже  значительно позже я узнал о действительном положении дел.  Когда я
приехал на Украину в 1938 г., то мне рассказывали, какие раньше были тяжелые
времена,   но  никто  не  говорил,   в  чем   же   заключались  эти  тяжелые
обстоятельства.  Оказывается, вот что  было, как рассказал мне потом товарищ
Микоян. Он говорил:  "Приехал  однажды товарищ Демченко  в Москву, зашел  ко
мне: "Анастас Иванович, знает ли Сталин, знает ли Политбюро, какое сложилось
сейчас  положение  на  Украине?" (Демченко  был тогда  секретарем  Киевского
обкома партии, причем области были очень большими). Пришли  в Киев вагоны, а
когда раскрыли их, то оказалось, что вагоны загружены человеческими трупами.
Поезд шел из  Харькова  в Киев через Полтаву, и вот на промежутке от Полтавы
до  Киева  кто-то погрузил  трупы, они  прибыли  в  Киев.  "Положение  очень
тяжелое,  -- говорил Демченко, -- а  Сталин об  этом,  наверное, не знает. Я
хотел бы, чтобы вы, узнав об этом, довели до сведения товарища Сталина".
     Вот тоже характерная черта  того периода, когда даже такой человек, как
Демченко, член Политбюро ЦК КП(б)Украины, видный работник  и член ЦК, не мог
сам  прийти,  проинформировать  и  высказать свое  мнение  по  существу. Уже
складывалось ненормальное положение: один человек подавлял коллектив, другие
перед  ним  трепетали.  Демченко  хорошо все понимал, но  он  всетаки  решил
рассказать Микояну, зная, что Микоян был в то время  очень близким человеком
к  Сталину. Да и вообще  тогда в партии, в партактиве  нередко говорили, что
существует   "кавказская   группа"   в  руководстве.   К  кавказской  группе
относились, в частности, Сталин, Орджоникидзе6, Енукидзе7 и Микоян.
     Сколько  же тогда погибло людей? Сейчас я не могу сказать.  Сведения об
этом просочились в буржуазную  печать, и  в ней вплоть до последнего времени
моей деятельности  иной раз проскальзывали  статьи насчет коллективизации  и
цене этой коллективизации  в  жизнях  советских людей.  Но  это сейчас я так
говорю, а тогда я ничего этого,  во-первых, не знал, а во-вторых, если  бы и
знал  о чем-то,  то  нашлись  бы  свои объяснения: саботаж,  контрреволюция,
кулацкие проделки, с которыми надо бороться, и т.  п.  Это ведь нельзя  было
отрицать, потому что Октябрьская революция породила острую классовую борьбу,
которая  потрясла весь общественный строй и  экономический  уклад страны, ее
политические основы аж до пупа Земли.  Все  было... Только теперь видно, что
нельзя  было  все  объяснять  лишь этим: нужно было еще и разумно руководить
страной.
     Я  регулярно  встречался  со  Сталиным,  когда  уже  работал  в  Москве
секретарем горкома партии и отвечал за  вопросы реконструкции города. Первый
план  реконструкции  Москвы  разрабатывался при мне, когда  я работал вторым
секретарем горкома ВКП(б), а Булганин был председателем Моссовета. По-моему,
главным архитектором города  был  тогда Чернышев8,  очень  умный человек. Он
автор здания  Института  В. И. Ленина.  Этот  архитектор  производил на меня
впечатление  человека  очень  скромного  и  застенчивого.  Произошел однажды
неприятный эпизод. Пришли  мы  на площадь у Моссовета  и  стали  осматривать
здания,  которые окружают  Моссовет. Каганович взглянул на  здание Института
Маркса  --  Энгельса  --  Ленина  (новое  название, позднее  --  Центральный
партийный  архив)  и  говорит:  "Черт его  знает,  и кто это построил  такое
уродливое  здание?".  Дом  имел форму куба и окрашен был в серый  цвет,  под
бетон. Действительно,  здание выглядело мрачноватым.  Архитекторы  несколько
смутились,  и очень-очень смутился Чернышев. Он ответил: "Лазарь  Моисеевич,
это  я проектировал". Тот  улыбнулся, извинился и  начал несколько  смягчать
свое оскорбительное замечание в адрес архитектора.
     Мы докладывали  тогда о  ходе реконструкции Москвы в Политбюро.  Доклад
сделал,  кажется,  Каганович,  хотя,  может  быть,  и  Чернышев  как главный
архитектор  города.  Мне  понравились указания  Сталина  по  соответствующим
вопросам. Я сейчас  уже не помню,  что  конкретно  он говорил, слова не были
настолько  яркими,  чтобы сохраниться в моей  памяти, но  общее  впечатление
осталось хорошее. Это произошло,  кажется,  в  1934 году.  В  то  время  уже
началось строительство метрополитена. Когда решался вопрос об этом, мы очень
слабо представляли себе,  что это за строительство,  были довольно  наивны и
смотрели на это как на  нечто чуть ли не  сверхъестественное. Сейчас гораздо
проще смотрят на полеты в космос, чем мы тогда -- на  строительство в Москве
метрополитена. Но ведь тогда было другое время, и с этим надо считаться.
     Лучшим строителем считался Павел  Павлович Ротерт9,  немец  российского
происхождения.  Он считался  крупнейшим среди строителей.  В  принципе тогда
самое крупное  гражданское строительство было  осуществлено в  Харькове, где
возвели  Дом промышленности  на  площади Дзержинского. По  тем временам  это
действительно  было грандиозное  сооружение. После войны Дом  промышленности
был реконструирован и расширен. Раньше он не был таким огромным, как сейчас,
но по тем временам являлся крупнейшим зданием в  стране. Строил его  как раз
Ротерт, потому и предложили назначить его начальником строительства метро.
     Вначале я к  этому строительству не  имел отношения.  Это  было как  бы
специальное строительство, хотя и в  самом городе. Но спустя  какое-то время
Каганович вдруг говорит мне: "Со строительством метро дело обстоит  плохо, и
Вам придется как бывшему шахтеру заниматься детальным наблюдением за ним. На
первых порах,  чтобы  ознакомиться  с  ходом  строительства,  предлагаю  Вам
бросить свою  работу в  горкоме  партии, сходите на  какие-то  метрошахты, а
Булганин пойдет на другие. Побудьте  там несколько дней и ночей,  посмотрите
на все, изучайте с тем, чтобы можно было руководить по существу и знать само
дело".
     Каганович в  ту пору являлся первым секретарем горкома ВКП(б)  и первым
секретарем Московского обкома партии, а одновременно --секретарем ЦК партии.
Главные  его  силы  поглощала работа  в  ЦК,  где  он был  фактически вторым
секретарем   ЦК,   замещая   Сталина.  Поэтому  на   мои  плечи   постепенно
перекладывались  и  большая работа по Москве и  большая ответственность. Это
требовало  огромного напряжения сил, если учесть, что соответствующих знаний
и опыта у меня не  было. Приходилось брать  усердием и старанием, затрачивая
массу усилий. Московская  парторганизация была сложным организмом. Я считал,
и  не без  оснований,  что  мне  придется трудно,  и  прямо  сказал об  этом
Кагановичу.  Тем  не  менее я  стал  вторым  секретарем  Московского горкома
ВКП(б),  а через год-- вторым секретарем обкома (после Рындина10). Наконец в
1935 г.  я был избран первым секретарем,  превратившись  в профессионального
московского партработника. То была большая честь, влекшая за собой и большую
ответственность.
     Вернусь к метрополитену. Предложение Кагановича мы приняли с восторгом.
Я тогда относился  к Кагановичу с большим уважением, а он действительно  был
человеком,  преданным  партии  и  практическому делу.  В  работе, которую он
проводил, он,  как  говорится, наломал немало дров, но не жалел  при этом ни
сил,  ни  здоровья.  Трудился  преданно  и  упорно.  Пошел я  в  метрошахты.
Спустился, осмотрел  все и стал более конкретно представлять себе, что такое
метрополитен. Раньше это слово ничего для меня конкретно  не означало. Когда
же глянул,  то  увидел,  что  это простые  штольни,  такие  же, с  какими  я
встречался,  работая  в угольных шахтах. Правда,  здесь картина  была  более
впечатляющей.  В  угольных шахтах  все делалось вручную, зато по сравнению с
метро было больше порядка, и,  видимо, работали там  более квалифицированные
люди.
     Булганин простудился в  метрошахтах и заболел ишиасом, после чего долго
лежал  в постели.  Потом  его послали лечиться  в Мацесту. Одним словом,  он
вышел из строя  на долгое время, не помню, на  какое,  может быть, на месяц,
может  быть,  даже более  того.  Таким  образом, руководство  строительством
метрополитена  как бы закрепилось за мною, и  я  стал  отвечать  за него.  Я
регулярно докладывал  Кагановичу  о  ходе работ  и  принимал  во всем  самое
деятельное  участие.  Прежде  всего предложил  Кагановичу:  чтобы  построить
метрополитен, нужны настоящие кадры.
     Там кадры были очень слабенькие. Конечно, люди и работали, и учились, и
это  похвально. Но только люди эти  не знали горного дела.  А тут надо  было
вести горные  работы  в условиях  подземной  Москвы,  в условиях  московских
грунтов, часто плавунных, очень насыщенных водой. Кроме того, на поверхности
города имелись сооружения, которые легко могли  быть  разрушены в результате
обвалов  и  т. п.  Все  это  требовало  особой  ответственности.  Поэтому  я
предложил пригласить горных инженеров. Тут --  горные работы, поэтому горный
инженер  будет  вести работу  значительно лучше  тех, кто  возглавлял  здесь
шахты.  Начали мы  искать инженеров.  Как говорится, не было бы счастья,  да
несчастье  помогло.  Произошла  заминка  с  добычей  угля  в  Донбассе.  Там
оказалось дело плохо в том смысле, что росли потребности,  которые опережали
наши возможности. Подготовительные работы и закладка новых шахт отставали от
потребностей  в  угле. Послали  в  Донбасс Молотова. Он  приехал туда, но не
разобрался в сути дела, потому что совершенно не знал горной специфики.
     Возглавлял  тогда  работы в Донбассе Егор Трофимович  Абакумов,  старый
шахтер, широко  известный как человек,  хорошо знающий шахтное  дело. Он был
моим  другом. Я  с ним  познакомился, когда  вместе работали  в 1912 -- 1914
годах на одной шахте, а в 1917 г., опять вместе, встречали революцию и стали
общественными деятелями на нашей  шахте. Потом, после  Гражданской  войны, с
ним  вместе мы восстанавливали шахты. Я вернулся из  Красной Армии, а он был
управляющим рудниками.  Меня партийная организация  назначила заместителем к
нему (тогда  парторганизация  назначала  руководителей). Я просто восхищался
его  знанием  дела.  Человек же  он был  простой,  истинно  рабочий. То было
отличное  сочетание:  он  прекрасно знал  горное  дело и  оказался  толковым
администратором.
     На Политбюро, когда слушали доклад Молотова, то, видимо (я в деталях не
знаю эту историю), он  предложил снять Абакумова. Таким вот ветром  повеяло.
Вдруг у меня -- звонок. Это звонит мне Каганович: "Вы знаете  Абакумова?" --
"Да, я хорошо знаю Абакумова". --  "Я из Политбюро.  Абакумов, видимо, будет
снят со своего поста, и сейчас решается вопрос, где его использовать. Как Вы
смотрите на то, если взять Абакумова  заместителем начальника  строительства
метрополитена к Ротерту?  Каково Ваше мнение?". Говорю: "Если Абакумов будет
снят со своего поста и  нам отдадут его на должность заместителя, то лучшего
заместителя и искать не нужно. Он будет и  замечательным начальником". "Нет,
-- отвечает, -- тут должность Ротерта".
     За  Ротертом  шла  слава  крупного  инженера,  а  Абакумов  не  был  ни
инженером,  ни  строителем, а просто  выходцем  из  рабочих, хотя  экстерном
окончил   штейгерское   училище.   Штейгер-практик:   были   такие   люди  в
капиталистическое время, знающие свое дело, хотя и не прошедшие классической
штейгерской школы... Так был  к нам назначен Абакумов. Когда он приехал, мне
стало полегче,  потому что мы  с ним были друзья  и вообще друг друга знали,
друг  другу  верили.  Сейчас  же  стали  мы   приглашать  горных  инженеров.
Пригласили нашего  хорошего знакомого и уважаемого товарища, инженера  копей
Вишневецких11  Александра Ивановича  Шолохова, очень  солидного специалиста.
Таким способом подобрали кадры, после чего работы в  метрополитене двинулись
у нас
     увереннее.
     Еще до приезда  Абакумова  Каганович  предложил  мне: "Как Вы смотрите,
если мы вас утвердим начальником строительства метрополитена?".  Говорю:  "Я
бы  не хотел". -- "Но ведь вы показали свои знания,  свое умение. Собственно
говоря,   сейчас   мы   уже   рассматриваем  Вас  именно  как   руководителя
строительством метрополитена.  Поэтому  для  вас  нового тут  было бы мало".
"Если состоится  такое решение, -- отвечаю, -- то я буду  делать  все, что в
моих силах,  но тогда  попросил  бы  освободить меня от должности  секретаря
горкома  партии,   потому  что  совмещать  должность  секретаря   горкома  и
начальника строительства метрополитена нельзя". "Нет, --  говорит Каганович,
-- это невозможно".
     Позднее  я узнал, что  это было предложение Сталина. Каганович  мне  об
этом  не   сказал,   Сталин  же   указал   Кагановичу   назначить   меня  по
совместительству, а когда я заявил, что по совместительству работать нельзя,
то все  было оставлено так,  как прежде. Собственно  говоря,  я 80  % своего
времени отдавал тогда метрополитену. И на работу  в горком, и с работы ходил
через шахты  метро. Какой у  нас  реально был рабочий  день, сказать  просто
трудно. Я  вообще не знаю,  сколько мы спали. Просто тратили минимум времени
на сон, а все остальные часы отдавали работе, делу.
     Строительство продолжалось.  Помню такой случай. Пришел ко  мне молодой
инженер.  Он мне очень понравился. До этого я его не знал, он работал раньше
в  проектном  отделе.  Молодой,  красивый парень,  нарождавшийся  специалист
нашего, советского времени; Маковский12, по-моему, была его фамилия. Говорит
он мне:
     --Товарищ Хрущев,  мы строим метрополитен немецким  способом,  то  есть
открытым, траншеями. Для города  это  очень неудобно. Есть  и  другие методы
строительства, например,  закрытый  способ, с применением щитов, английский.
Там  надо  глубже  копать, это  будет немного  дороже,  но если принимать во
внимание возможность войны,  то метро сможет служить и убежищем. К тому же в
этом  случае   строительство  можно   будет   вести,  уже  не  придерживаясь
транспортных магистралей, и проводить  под  домами.  И  для транспорта  этот
метод тоже  был  бы  лучше.  Прошу Вас  подумать,  и  если  мне  будет  дано
поручение, то я  мог бы сделать  доклад по этому  поводу. Кроме того, сейчас
решается  вопрос  о способе  эвакуации  пассажиров.  Павел  Павлович  Ротерт
готовит  заказы на лифты. Это тоже немецкий  способ. А почему бы  не сделать
эскалаторы?
     Я, признаться, впервые услышал тогда это слово и не знал, с
     чем его едят. Спросил, что это значит? Он объяснил мне, насколько я мог
его  понять.  Мне это не  показалось какой-то  замысловатой сверхсложностью.
Говорю ему: "Хорошо, я доложу товарищу Кагановичу, мы обменяемся мнениями, и
тогда  я Вам отвечу". Он попросил меня ничего не говорить,  однако, Ротерту,
потому что тот весьма строг  и ревнив: "Я и  так пошел к Вам без его ведома,
не сообщив ему. Я  знаю, что ему докладывать бесполезно,  он осудит меня, не
выслушав, потому что он очень  самоуверенный человек". Доложил я Кагановичу.
Каганович отвечает: "Вы заслушайте его более подробно насчет эскалаторов,  а
уж тогда станем или не станем заказывать лифты".
     Ротерт доказывал нам,  что  эти лифты мы  в своей стране  построить  не
сможем,  а  можно  их заказать только в Англии или  в Германии. Но для этого
нужно иметь золото. Золото же тогда у нас было на вес золота. Его было мало,
и  поэтому  расходовалось оно очень скупо, и я считаю,  что это  было весьма
разумно. Добиться, чтобы  нам  дали золото на  строительство  метрополитена,
долгое время оставалось нашей мечтой, которую мы считали просто несбыточной:
во-первых, нам не  дадут, во-вторых, и сами мы знали, что золота-то нет. Его
расходовали  на  более  важные  нужды,  чем  метрополитен.  Но  мы  все-таки
готовились поставить данный вопрос.
     Когда Маковский доложил мне более подробно, я сказал, что теперь должен
послушать Ротерта.  Пригласил Павла  Павловича,  пригласил и других людей  и
сказал, что  вот товарищ Маковский выдвигает такие-то предложения. Надо было
видеть эту картину: Маковский -- молодой человек, изящный, хрупкий, красавец
рекламной внешности, а Ротерт -- уже старый человек, огромного роста. Он как
глянул на него из-под своих  нависших бровей, так, знаете, будто крокодил на
кролика. Тот смутился,  однако не растерялся:  молодой был, но  зубастый. Он
начал высказывать Павлу Павловичу с очень большим уважением и корректно свою
точку  зрения:  говорил,  что  она  более  прогрессивная; что  мы используем
устаревший метод; начал ссылаться на Англию: тоннели глубокого заложения уже
проложены в Лондоне, и станция Пиккадилли сделана с помощью эскалаторов. Это
лучшая станция в аристократическом районе Лондона.  Поэтому и  нам бы сейчас
не худо  взять такое же направление работы. Ротерт с презрением посмотрел на
него, назвал мальчишкой, заявил, что он говорит необдуманно, безответственно
и пр. Но тот уже посеял свои семена. Я стоял на стороне Маковского, но когда
мы начали  готовить доклад  в ЦК, то о строительстве  с  глубоким залеганием
станций и об эскалаторах пока не говорили, так как считали, что рано ставить
вопрос о золоте, а без него тут не обойтись.
     Встал также вопрос, что при работе новым  способом могут быть несколько
растянуты сроки  в сравнении с утвержденными сроками окончания строительства
метрополитена.  К  тому  же надо  было  предусмотреть  некоторое  удорожание
строительства.  Все  это требовалось решать  в  правительстве и в Политбюро.
Поставили прежде вопрос в Политбюро. Но сначала Каганович собрал заседание в
МК  партии  с докладом  Ротерта. Ротерт  был  довольно  упрямый человек. Для
инженера это похвально. Он  имел  свою точку зрения и отстаивал ее до конца.
Так он и не согласился с нами.
     Каганович  был очень смущен: надо идти в Политбюро, к Сталину, а Ротерт
против. Сталин может  нас не поддержать. Но иного выхода не было, потому что
Сталин был уже подготовлен: ему говорили о разногласиях, да и заседание было
назначено. Пошли.  Ротерт доложил  свое, потом начали выступать мы. Выступал
ли я,  сейчас не  помню. Но  спор разгорелся.  Ротерт  сказал: "Дорого". Тут
Сталин ответил ему резко:  "Товарищ  Ротерт, вопрос  о том, что -- дорого, а
что --  дешево,  решает правительство. Я ставлю  вопрос о технике.  Можно ли
технически сделать то, что предлагает этот  молодой инженер  Маковский?". --
"Технически  это  можно  сделать, но  будет дорого".  --  "За  это  отвечает
правительство. Мы  принимаем глубокое заложение". Так и постановили. Мне это
очень понравилось. Сталин решал  смело: да, будет дороже, но сразу решался и
вопрос  обороны.  Ведь  это  были  бомбоубежища  на  случай  будущей  войны.
Действительно, метрополитен сыграл  свою  роль  не  только как  транспортное
сооружение:  во время  войны его станции служили убежищами.  Одно время даже
узел связи и некоторые другие помещения Ставки Верховного Главнокомандования
размещались на станции метро "Кировска"*. Так было  дано новое направление в
строительстве метрополитена.
     Время реконструкции  народного  хозяйства  до  1935  г.  было  периодом
большого  подъема  в  партии   и  в  стране.  Шла  индустриализация,  велось
строительство  заводов в  Москве  и  других  городах:  Шарикоподшипникового,
Нефтегазового,  Электрозавода, Дукс (авиазавод номер  1), потом развернулась
реконструкция Москвы. Строительство, конечно, было по  сегодняшним масштабам
мизерным, но тогда мы располагали другими возможностя-
     ------------------------------------
     * Сейчас -- "Чистые Пруды".
     ми, и поэтому все было труднее. Строили метрополитен.  Начали сооружать
канал Москва -- Волга. Стали перестраивать  мосты через Москву-реку. По тому
времени такие работы считались грандиозными.
     Именно на мою долю как  второго секретаря  горкома партии, а фактически
первого, поскольку Каганович был очень загружен по линии ЦК, приходилось все
это строительство. Даже отказавшись  от должности  начальника метростроя,  я
ничего не выиграл и не  проиграл, потому что фактически  руководил  им, и не
"вообще",  а  очень конкретно отвечал  за  него. План  реконструкции  города
Москвы слушался на Пленуме ЦК  партии. Я не помню, выступал ли там Сталин по
этому вопросу, однако основные  направления  плана были доложены ему еще  до
Пленума, на заседании Политбюро.  Сталин высказал свою  точку зрения, и  она
была полностью  отражена  затем  в  Генеральном плане  реконструкции Москвы.
Вновь скажу,  что участие  Сталина  в решении конкретных вопросов  нравилось
мне, человеку  молодому, который только еще приобщался к городским вопросам,
тем  более  Москвы.  Москва того времени  уже была  крупным  городом,  но  с
довольно  отсталым  городским  хозяйством:  улицы неблагоустроены;  не  было
должной  канализации,  водопровода  и  водостоков;  мостовая,  как  правило,
булыжная, да  и булыга лежала  не  везде; транспорт в  основном  был конным.
Сейчас страшно даже вспомнить, но было именно так.
     Пленум ЦК положил начало реконструкции города на новых основах. Это был
шаг вперед, и большой шаг. Здесь опять мы увидели внимание и заботу товарища
Сталина  о  Москве  и  москвичах.  Да, так  тогда говорили,  особенно Лазарь
Моисеевич Каганович  любил  подхалимские  эпитеты такого  рода,  они  тотчас
подхватывались всеми, и  получался гулкий  отзвук,  прокатывавшийся  эхом по
всей Москве. Это восхваление с течением времени нарастало.
     Вспоминаю, как  проходил XVII  съезд  ВКП(б),  на котором я был  избран
членом Центрального Комитета партии. Скажу о технике голосования при выборах
членов ЦК. Она произвела на меня сильное впечатление своей демократичностью.
Были  выдвинуты  кандидаты,  затем  занесены  в  список,  бюллетени  розданы
делегатам  съезда.   Правда,  возможности  для  выбора   было  предоставлено
делегатам  мало: кандидатов занесли в  список  столько, сколько и необходимо
было избрать  в  состав ЦК  его  членами и  кандидатами,  далее  --  членами
Ревизионной  комиссии, и  ни на одного человека  больше или  меньше. Каждому
делегату  предоставлялась  возможность  выразить свое отношение  к тому  или
другому  кандидату,  то есть оставить его  в  списке  или  вычеркнуть. После
получения  бюллетеней  для  голосования  делегаты  сейчас  же  разбредались,
присаживались   и  штудировали  списки:  решали,  кого  оставить,   а   кого
вычеркнуть. Некоторые товарищи (судя по личному наблюдению) довольно усердно
занимались этим  делом. Сталин же демонстративно на  глазах  у всех, получив
списки, подошел к  урне и  опустил  туда  не  глядя. Для меня этот  поступок
выглядел как-то  по-особому. Только потом я понял,  что ни одной кандидатуры
без благословения Сталина не  было в списки занесено, поэтому еще раз читать
их ему не было никакой необходимости.
     Один  из  эпизодов  произвел  на  меня  удручающее  впечатление.  Перед
голосованием Каганович инструктировал нас, молодых, как относиться к спискам
кандидатов,  причем  делал  это  доверительно,  чтобы  никто  не  узнал.  Он
порекомендовал   вычеркнуть  из  списков  тех  или  иных  лиц,  в  частности
Ворошилова  и Молотова,  а мотивировал  тем,  что не должно  получиться, что
Сталин получит меньше голосов,  чем  Ворошилов,  Молотов  или  другие  члены
Политбюро.  Говорил,  что  это  делается из  политических  соображений, и мы
отнеслись  к  такому призыву с  пониманием. И все-таки это произвело на меня
плохое  впечатление. Как же так? Член  Политбюро, секретарь ЦК и Московского
комитета партии,  большой авторитет для нас, и  вдруг рекомендует заниматься
столь недостойной для члена партии деятельностью.
     При голосовании  и подсчете  голосов  техника  дела тогда  была  такой:
объявлялось  число  голосующих  и количество  голосов, поданных  за  каждого
кандидата. Помню,  что  Сталин не  получил всех голосов: шесть человек,  как
объявили, проголосовали  против. Почему я хорошо  это  запомнил? Потому  что
когда  произнесли "Хрущев",  то  у  меня тоже  не  хватило шести голосов.  Я
почувствовал себя  на седьмом небе:  против меня  проголосовали только шесть
делегатов, против Сталина  --тоже  шесть, а  кто  же  такой я в сравнении со
Сталиным?   Я  считал  тогда,  что  подсчет  голосов  реально  соответствует
действительности. Многие другие товарищи получили по  нескольку десятков или
даже, по-моему, по сотне голосов  против. Получивший  абсолютное большинство
голосов считался избранным.
     В тот период я довольно часто имел возможность непосредственно общаться
со  Сталиным,  слушать  его  и получать от  него прямые указания по тем  или
другим   вопросам.   Я   был  тогда   буквально   очарован   Сталиным,   его
предупредительностью,  его вниманием, его осведомленностью, его заботой, его
обаятельностью и честно восхищался им.
     В  ту пору все  мы  были очень  увлечены  работой, трудились  с большим
чувством, с наслаждением, лишая себя  буквально всего. Мы  не  знали отдыха.
Очень  часто  на  выходные  дни, когда еще  они  были  (потом  они исчезли),
назначались либо  конференции,  либо совещания, либо массовки.  Партийные  и
профсоюзные работники всегда находились с массами: на заводах, на  фабриках,
работали с воодушевлением, жили же довольно скромно, даже более чем скромно.
Я,  например,  материально  был  обеспечен лучше, когда  работал рабочим  до
социалистической  революции, чем  тогда, когда являлся секретарем Московских
городского и областного комитетов партии.
     Главное для  нас состояло в  том,  чтобы наверстать  упущенное, создать
тяжелую  индустрию   и  оснастить  Красную  Армию  современным  вооружением,
находясь  в  капиталистическом  окружении, превратить  СССР  в  неприступную
крепость. Мы помнили слова Ленина, что через  10 лет существования Советской
власти  страна  станет неприступной, жили одной  этой мыслью  и ради нее. То
время,  о  котором  я вспоминаю,  было  временем  революционных  романтиков.
Сейчас, к сожалению, не то. В ту пору никто и мысли не допускал, чтобы иметь
личную дачу: мы же коммунисты! Ходили мы  в  скромной одежде, и я  не  знаю,
имел  ли кто-нибудь  из нас две  пары ботинок.  А костюма, в современном его
понимании, не  имели: гимнастерка, брюки, пояс, кепка,  косоворотка  -- вот,
собственно, и вся наша одежда.
     Сталин  служил  и в этом хорошим примером. Он носил летом белые брюки и
белую  косоворотку с  расстегнутым воротником. Сапоги  у  него были простые.
Каганович ходил  в военной гимнастерке, Молотов -- во  френче.  Внешне члены
Политбюро вели себя скромно и, как это виделось, все свои силы отдавали делу
партии, страны, народа. Некогда даже было читать художественную  литературу.
Помню, как-то Молотов спросил меня: "Товарищ Хрущев, Вам удается читать?". Я
ответил: "Товарищ Молотов, очень мало". --  "У меня тоже так получается. Все
засасывают  неотложные  дела, а  ведь читать  надо.  Понимаю, что  надо,  но
возможности нет". И я тоже понимал его.
     С каким трудом я вырвался, придя из Красной Армии в 1922 г., учиться на
рабочем факультете! Не дав мне закончить рабфак, меня послали на партработу.
Только  позже  я  вымолил  у ЦК  КП(б)У  разрешение  учиться в  Промышленной
академии.  Но  и  там я  и  работал,  и учился  одновременно,  был  активным
политическим деятелем разных ступенек  и рангов,  активно  стоял на позициях
ЦК, боровшегося за  генеральную  линию партии.  Партруководители  находились
тогда как  бы вне обычных человеческих отношений -- не могли  жить для себя.
Если кто-то увлекался литературой,  то его даже упрекали: вместо того, чтобы
работать, читаешь. А  уж  если он учился, чтобы  получить среднее или,  боже
упаси,  высшее образование, значит, это бездельник, который  просто не хочет
работать над  укреплением  Советского  государства.  Вот  такая  тогда  была
обстановка.
     Помню, как-то Сталин сказал: "Как же это случилось так, что троцкисты и
"правые" получили привилегию? Центральный Комитет им не доверяет, сместил их
с  партийных постов, и  они устремились в  высшие учебные  заведения. Теперь
многие из них уже  закончили вузы  и идут дальше, в  науку. А  люди, которые
твердо стояли на позициях генеральной линии партии и занимались практической
работой,  не  имели  возможности получить высшее образование, повысить  свой
уровень знаний и свою квалификацию...". Он даже назвал тогда некоторых лиц в
качестве  примера.  Но никто  не считал,  что приносит  себя  в жертву. Нет!
Работали  с удовольствием, с  большим  энтузиазмом,  потому  что считали его
главным.  Основное сейчас --  укрепить  наше государство.  Пройдет  какой-то
период времени, необходимый для того, чтобы  создать тяжелую промышленность,
перевооружить  наше  сельское  хозяйство,  коллективизировать  его,  создать
могучую  армию и тем  самым  сделать  советские  границы  неприступными  для
врагов.
     В те  годы  в Москве и Московской  области, как  и в  других  областях,
развернулось  колоссальное  строительство заводов, шла  реконструкция  самой
Москвы, осуществлялось  строительство метрополитена  и мостов.  Начали сразу
возводить несколько мостов -- Крымский, Каменный, Москворецкий и другие. Все
это делалось капитально и  буквально  преобразило  город. Одним  словом,  из
Москвы  ситцевой  создавали  Москву  индустриальную.  А  политически  вопрос
связывался с тем, что ситцевая Москва порождает "правые" настроения, которые
отражали  Угланов, Уханов13 и другие московские  лидеры.  Угланов возглавлял
ранее московских большевиков, но принадлежал к "правым".
     В 1935 г. москвичи отпраздновали окончание первой очереди строительства
метрополитена. Многие  получили правительственные  награды.  Я был  удостоен
сразу  ордена  Ленина.  Это  был  мой первый орден.  Булганин  получил орден
Красной  Звезды, поскольку он  уже  награждался  орденом  Ленина за успешное
руководство работой Электрозавода, директором которого он являлся. Помнится,
Булганин  имел орден Ленина  под  десятым  номером.  Это  в  ту  пору  очень
подчеркивалось. У меня был орден Ленина с номером где-то около 110. Мы пышно
отпраздновали завершение строительства первой очереди метрополитена, который
был назван именем Кагановича. Тогда было  модно среди членов Политбюро (да и
не только Политбюро) давать свои имена заводам, фабрикам, колхозам, районам,
областям и т. д. Настоящее соревнование  между ними! Эта нехорошая тенденция
родилась при Сталине.
     В  1935  г.  Кагановича  выдвинули на  пост наркома путей  сообщения  и
освободили от обязанностей секретаря Московского комитета партии. Меня после
этого  выдвинули на  посты  первого  секретаря Московского обкома и  горкома
партии,  а  на ближайшем же  Пленуме  ЦК  я  был избран кандидатом  в  члены
Политбюро. Конечно, мне  было  приятно это и лестно, но еще больше появилось
страха перед огромной ответственностью. До того  времени я постоянно возил с
собою  и хранил  свой личный  инструмент. Как у всякого  слесаря,  это  были
кронциркуль, литромер, метр,  керн,  чертилка, всякие  угольнички. Я  еще не
порвал  мысленно  связь  со  своей былой  профессией, считал, что  партийная
работа  -- выборная  и  что  в любое  время  могу быть  неизбранным, а тогда
вернусь  к   основной  своей  деятельности  --  слесаря.   Но  постепенно  я
превращался в профессионального общественного и партийного работника.
     Как секретарь Московского  комитета партии я должен был наблюдать и  за
деятельностью Московского управления НКВД. Наблюдение заключалось в том, что
я читал  донесения о  происшествиях  в городе и области: страшные порою были
сводки о жизни большого населенного пункта. В Москве политическое  положение
было прочным,  партийная организация была сплоченной, хотя  появлялись  иной
раз листовки меньшевистского содержания, случались на предприятиях "волынки"
или даже забастовки. Это объяснялось очень  тяжелым материальным  положением
рабочих.  Мы  много  строили.  Строительных рабочих вербовали  в деревнях  и
селили в бараках. В бараках  люди жили в немыслимых  условиях: грязь, клопы,
тараканы,   всякая  иная  нечисть,  а  главное,   плохое  питание  и  плохое
обеспечение производственной  одеждой. Да и вообще нужную одежду трудно было
тогда приобрести. Все это, естественно, вызывало недовольство.
     Недовольство порождали и пересмотры коллективных договоров, связанные с
изменением норм выработки и расценок. Здесь
     сталкивались личные интересы с интересами государства. Хотя они в целом
и  сливаются воедино  в сознании  масс, но,  когда  происходит  столкновение
конкретного человека с государством,  естественно, возникает противоречие. К
примеру, существовала где-то  какая-то  норма;  а  потом, после Нового года,
вдруг  она  становится  на 10--  15  %  выше при  тех же  или  даже  меньших
расценках. Это  проходило легче  там, где  были  умный директор  и  толковая
партийная  организация,  которые  изыскивали технические  возможности, чтобы
поднять  выработку,  и  которые  разъясняли  рабочим  создавшееся положение.
Другие же  чаще всего  ничего  не делали  и просто прикрывались  авторитетом
партии и интересами государства, и  это вызывало "волынки"  в цехах, а  иной
раз и завода в целом.
     В  таких случаях  мы приходили  из горкома  и  по честному, в  открытую
разъясняли, где рабочие правы, а где  -- нет,  поправляли и  наказывали тех,
кто допустил злоупотребления,  или же  объясняли рабочим ситуацию.  Они, как
правило,  хорошо понимали, что мы стоим на более низком уровне  по выработке
на одного рабочего, чем развитые капиталистические  страны. Поэтому  нужно в
какой-то  степени   подтягивать   пояса,  чтобы   успешно   соревноваться  с
противником   и  догонять   его.  Тогда  мы   еще  редко  употребляли  слово
"перегнать": пугались  его потому,  что  слишком большим был разрыв. Это так
давило, что мы боялись произносить это слово.
     В сводках по  городу  приводилось довольно много  нелестных  отзывов  о
партии  и  оскорбительных выражений в адрес ее вождей.  Агенты доносили и  о
конкретных  людях, которые  были им  известны,  с их  фамилиями,  адресами и
прочим.  Но  против   них  не  принималось  тогда  еще  никаких  мер,  кроме
воспитательных.  Мы  знали,   что   там-то   и  там-то   настроение  плохое,
следовательно,  надо  усилить  общественную  и  особенно  партийную  работу,
воздействовать на людей через  профсоюзы, через  комсомол, через  лекторов и
пропагандистов. Использовали  все средства, кроме административных (я имею в
виду аресты и суды). Если же это тогда и было, то лишь в виде  исключения, в
случае  конкретных  действий антисоветского  характера. Все изменилось после
убийства Кирова.
     Начальником  московского управления НКВД был товарищ Реденс, близкий  к
Сталину человек. Как я уже  говорил, Реденс  -- член партии (кажется, с 1914
г.), по национальности поляк,  рабочий-электрик, трудился в Днепродзержинске
(бывшее Каменское). По-моему, он был  хорошим товарищем. Однажды при встрече
со
     мной  он сказал, что получил задание "почистить" Москву. Действительно,
Москва была засорена:  много было неработающих  и  паразитических элементов,
всяких  спекулянтов.  Их и надо  было  "вычистить", для  этого  составлялись
списки  людей,  предназначенных  к высылке  из Москвы.  То  был первый  этап
репрессий, последовавших за убийством Кирова и направленных пока что  против
уголовных  элементов. Куда  их  высылали, я  не  знаю:  тогда придерживались
такого  правила --  говорить человеку только то, что  его касается. Тут дело
государственное, поэтому чем меньше об этом люди знают, тем лучше. Потом уже
появились жертвы политического террора.
     После того как я стал  секретарем парткома Промышленной академии,  меня
избрали  секретарем  Бауманского  райкома  партии, потом  Краснопресненского
райкома, а затем Московского горкома. На этой должности я проработал до 1935
г., потом я был избран первым секретарем горкома и обкома  ВКП(б). Я уже был
тогда  членом  ЦК,  а  когда меня  избрали и первым  секретарем  Московского
комитета, то тут  же избрали кандидатом  в члены  Политбюро. Наконец,  когда
меня послали в  1938 г. на Украину, то  на ближайшем  же  Пленуме ЦК избрали
членом  Политбюро.  Таким  образом, все  важнейшие  события 1934-- 1938  гг.
происходили у меня на глазах. Поэтому я имею право обобщать.
     К 1938 г.  прежняя демократия в ЦК была уже сильно подорвана. Например,
я, кандидат  в члены Политбюро, не получал материалов наших заседаний. После
страшного 1937 г. я не  знал, собственно говоря, кому вообще рассылались эти
материалы. Я получал только те материалы, которые Сталин направлял по своему
личному  указанию.  Эти  материалы касались чаще всего  "врагов народа":  их
показания --  целая кипа  "признаний", уже якобы проверенных  и  доказанных.
Материалы рассылались  для того,  чтобы члены Политбюро видели, как  опутали
нас  враги,  окружили со  всех сторон. Я  тоже читал эти материалы, и у меня
тогда не возникало сомнений  в правдивости документов: ведь  их рассылал сам
Сталин! У меня  и  мысли не могло появиться, будто это -- ложные  показания.
Для  чего так делать? Кому это нужно? Было полное доверие к документам.  Тем
более что я ведь видел Сталина и другим.
     В начале 30-х годов Сталин был очень  прост и доступен. Когда я работал
секретарем горкома  и  секретарем  обкома ВКП(б), то, если  у  меня возникал
какой-нибудь  вопрос, я звонил  прямо Сталину. Он почти никогда не отказывал
мне, сейчас  же принимал  или  же назначал время приема. Мои  вопросы к нему
чаще всего
     касались   политической   и    практической   части   резолюций   наших
партсобраний,  потому  что  Московский  комитет  всегда  служил  для  других
организаций примером.  Именно так сам Сталин нам  говорил, и я понимал,  что
принятая  нами  резолюция  будет  повторена  потом  почти  всеми  партийными
организациями, пусть в разных вариантах, но суть та же.
     Бытовая  сторона  жизни  Сталина мне тоже  нравилась.  Бывало,  когда я
работал уже  на Украине,  приедешь  к нему (чаще  всего  на  ближнюю  дачу в
Волынском, туда близко было  -- минут 15 езды из города), а он обедает. Если
летом, то  всегда обедал  на  открытом воздухе, на веранде. Сидел  он обычно
один. Подавали суп -- русскую похлебку, стоял графинчик с  водкой и графин с
водой,  рюмочка  была по размерам умеренная...  Входишь, поздороваешься,  он
говорит: "Хотите кушать? Садитесь". А "садитесь"  -- это значит бери тарелку
(тут же стоял супник), наливай себе, сколько хочешь, и ешь. Хочешь выпить --
бери графин, налей  рюмочку,  выпей. Если  хочешь вторую, то решай  сам, как
говорится, душа меру знает. Не хочешь, можешь и не пить.
     Уже потом мы вспоминали, каким было доброе старое время... Но наступило
и  такое  время, когда ты не только не  хочешь  пить, а тебя просто воротит,
тебя  же накачивают, наливают тебе  нарочно. Да,  и это умел  делать Сталин.
Правда, он не раз мне говорил: "Вот, помните, когда Берии не было в  Москве,
у нас  не случалось таких  питейных дел,  не было  пьянства". А я видел, что
Берия  в этом вопросе  являлся подстрекателем в  угоду  Сталину. Сталину это
нравилось,  и Берия это чувствовал. Когда никто не  хотел пить,  а он видел,
что у Сталина есть  такая потребность, то  он  тут же организовывал выпивку,
выдумывал  всякие предлоги и выступал зачинщиком. Об  этом я  говорю потому,
что к концу жизни Сталина такое  времяпрепровождение было убийственным и для
работы, и просто физически. Люди буквально спаивались, и чем больше спивался
человек,  тем больше получал удовольствия Сталин.  Могут сказать, что Хрущев
перебирает грязное  белье. А куда  деваться?  Без грязного белья не бывает и
чистого.  Чистое приобретает чистоту и белизну на  фоне грязного. К тому  же
бытовая обстановка тесно переплеталась там с работой. По-видимому, это почти
неизбежное  явление, когда страной  фактически управляет  один человек  и  в
результате личные обстоятельства трудно отделимы от государственных.
     Припоминаю  также  еще  несколько  конкретных  случаев довоенной жизни,
когда  я  сталкивался  со Сталиным  по тем или иным конкретным хозяйственным
вопросам. Я уже говорил, что во всех
     вопросах реконструкции города  Москвы, которые мы поднимали и  где сами
проявляли инициативу, мы находили у Сталина поддержку. Он  вообще толкал нас
в спину,  призывал  не бояться решать  острые проблемы,  идти на ломку, даже
если возникало сопротивление  среди  членов общества,  включая специалистов.
Архитекторы   иной  раз   сопротивлялись  сносу   таких   строений,  которые
представляли  архитектурно-историческую  ценность.  Видимо, эти  архитекторы
были по-своему правы. Но ведь город рос, он требовал раздвинуть границы  его
улиц, появлялся  новый транспорт,  извозчик  исчез,  трамвай  изживал себя в
центре  города,  заработал  метрополитен,  появились  троллейбусы   и  новые
автобусные линии.  Тут не  было московской специфики:  через  такие проблемы
проходят все города земного шара.
     На мою долю  выпала честь помогать прокладке первых троллейбусных линий
в  Советском Союзе,  а  именно -- в Москве. Я очень  много  потратил сил для
того,  чтобы  внедрить  их. Существовала  масса  противников  этого  способа
передвижения.  Когда  троллейбусная  линия была уже  готова и  надо было  ее
испытать,  раздался  вдруг  телефонный  звонок  от  Кагановича:  "Не  делать
этого!". Я  говорю:  "Так ведь  уже испытали". --  "Ну,  и  как?".  --  "Все
хорошо".  Оказывается,  Сталин  усомнился,  как  бы   вагон  троллейбуса  не
перевернулся  при  испытаниях.  Почему-то  многие  считали,  что  троллейбус
обязательно должен перевернуться, например, на улице Горького -- на спуске у
здания Центрального  телеграфа.  И Сталин,  боясь,  что неудача  может  быть
использована  заграничной пропагандой,  запретил  испытания, но опоздал. Они
прошли удачно, и троллейбус вошел в нашу жизнь. Тут же ему доложили, что все
кончилось  хорошо и что этот  вид  транспорта даже облагораживает город:  он
бесшумен, работает  на  электричестве  и  не загрязняет  воздуха.  Получился
прогрессивный  вид  транспорта.  Сталин  одобрил  это, и  в  1934  г. первая
троллейбусная линия начала работать.
     Не знаю, как стоит вопрос сейчас, а в то время говорили, что троллейбус
не городской вид транспорта, а загородный. Я с этим не соглашался,  и Сталин
здесь  тоже меня поддерживал. Мне это опять-таки импонировало: я  восхищался
Сталиным в связи с тем, что он вникает и в большое, и в малое и поддерживает
все прогрессивное. Правда, позднее, когда мы купили  двухэтажный (трехосный)
троллейбус, Сталин все-таки  запретил его использовать: он опять боялся, что
тот перевернется.  Сколько  мы его  ни  убеждали  в обратном,  не  помогало.
Однажды,  проезжая  по Москве, он  увидел  такой  двухэтажный  троллейбус на
пробной
     линии, возмутился нашим  непослушанием и приказал: "Снять!". Сняли. Так
нам и не удалось пустить их в эксплуатацию.
     Большим  противником троллейбуса  был мой  приятель,  теперь  уже давно
покойный, Иван Алексеевич Лихачев14. Это был человек, влюбленный в двигатель
внутреннего сгорания.  Поэтому  он  везде  "совал" авто, а  в  данном случае
говорил: "Автобус  пройдет по  любому переулку. Никакой  твой троллейбус  не
может  с ним сравниться. Это - пустая затея". Я долго и много с  ним спорил.
Причем все, что  ему  нужно было делать,  когда готовили  первые  экземпляры
троллейбуса, он аккуратно выполнял. Но выполнял как директор  завода, а  сам
приговаривал:  "Все   равно  я   против,   потому  что  троллейбусы   --  не
прогрессивное  дело". Полагаю, что и  сейчас, когда прошло столько  времени,
его можно считать неправым: троллейбус -- более прогрессивный вид городского
транспорта.  Во  Франции  проложены  экспериментальные  линии  электрических
поездов  на  монорельсе. Это  ведь  тоже  своеобразный  троллейбус.  За  ним
будущее,  потому   что  его   можно  поднять  повыше.  Следовательно,  улицы
разгрузятся  для  наземного  транспорта.  Кроме того,  необходим  скоростной
транспорт. Безусловно, техника создаст возможность избавиться от шума, и это
будет  бесшумный  транспорт.  Думаю, что  основа для  создания  такого  вида
транспорта была заложена именно троллейбусом.
     Скажу  также несколько слов об обстановке на  заседаниях  Политбюро.  Я
получил   возможность  бывать  на   этих   заседаниях,  когда  стал   членом
Центрального  Комитета,  после XVII партийного съезда,  состоявшегося в 1934
году. Тогда  в партии  еще сохранялись хорошие традиции, заложенные Лениным.
Члены  ЦК  имели  возможность,  если  того  желали,  свободно  приходить  на
заседания  Политбюро  и  сидеть  там,  то  есть  слушать, но не вмешиваясь в
обсуждение вопросов. Это  делалось для того,  чтобы  члены ЦК были  в  курсе
жизни  страны  и   деятельности  Политбюро.  Я  лично   этим   правом  часто
пользовался, но не всегда, потому что не располагал временем.
     Заседания проводились в определенный час  и  определенный день.  Бывали
закрытые  заседания,  на которых присутствовали только члены  Политбюро.  Но
решения, которые  принимались на закрытых  заседаниях, записывались в особой
папке, и  каждый член ЦК мог прийти в секретный отдел, попросить такую папку
и ознакомиться  с секретными  решениями Политбюро. Правда, секретные решения
изымались из  протоколов, рассылаемых по  партийным организациям.  Этот факт
доступности любых решений любому члену ЦК очень интересен. Фиксирую внимание
на
     нем. Это осталось  еще  от Ленина. Председательствовал на заседаниях  в
30-е  годы не  генеральный  секретарь  ЦК,  а председатель  Совета  Народных
Комиссаров. Им в мое время был Молотов.
     Заседания Политбюро проводились тоже  не как  сейчас, когда за два часа
штампуется 70 -- 80  вопросов. Тогда вызывались  люди,  ставилось  несколько
вопросов,  были докладчики, шли прения, выслушивали  "за"  и "против", потом
принимали  решения и делали  перерыв. В перерыве  --  чаепитие. О  москвичах
недаром говорят, что  они не  могут  заседать без чая. Рядом  с  залом  была
особая комната, куда заходили попить чаю. Перерыв  длился  примерно полчаса.
Потом начиналось рассмотрение нового вопроса. В общем заседание длилось часа
три -- четыре.
     Помню, обсуждение некоторых  вопросов  проходило  очень  бурно. Однажды
Серго  вспылил  (а  по  характеру своему  был человек  очень  вспыльчивый) и
налетел на Розенгольда -- наркома внешней торговли, чуть не ударил его...
     Только после  убийства Кирова15 и  особенно после  мрачного 1937 г. все
постепенно  изменилось,  прежние  порядки  были  ликвидированы. Когда я стал
членом Политбюро после XVIII партийного  съезда в 1939  г.,  то уже не помню
случая, чтобы проводились регулярные заседания.
     1 "Головокружение от успехов. К вопросам колхозного движения" -- письмо
И.В. Сталина  в газету "Правда", опубликованное в ней  2 марта 1930 года. На
его  основе 15  марта  1930 г. ЦК ВКП(б) принял постановление  "О  борьбе  с
искривлениями партийной линии в колхозном движении".
     2 ШОЛОХОВ М.А. (1905-1984) -- писатель и общественный деятель, академик
АН  СССР  с 1939  г.,  дважды Герой социалистического труда, автор  "Донских
рассказов" (1926),  романов  "Тихий  Дон"  (1928-1940) и  "Поднятая  целина"
(1932-1960), неоконченного произведения "Они сражались за Родину" и мн.др.
     3 БАУМАН К.Я. (1892-1937) -- крестьянин, член РСДРП с 1907 г., активный
участник Октябрьской революции 1917 г., с 1920 г. секретарь Курского губкома
РКП(б), с 1923 г.  работник аппарата ЦК  партии, с 1928  г. член Оргбюро  ЦК
ВКП(б) и второй секретарь Московского горкома партии, с 1929 г. секретарь ЦК
и первый  секретарь Московского горкома ВКП(б),  с 1931 г.  первый секретарь
Среднеазиатского  бюро  ЦК  ВКП(б),  с  1934  г. заведующий  отделом  науки,
научно-технических  открытий  и  изобретений  ЦК  ВКП(б), кандидат  в  члены
Политбюро  ЦК  ВКП(б) в 1929-1930 гг.; с  1925 г. член ЦК  ВКП(б), член  ЦИК
СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     4 КАМЕНЕВ Л.Б. (Розенфельд) (1883-1936) -- член Коммунистической партии
с  1901 г.,  активный участник революционного  движения, председатель ВЦИК в
ноябре  1917  г.,   председатель  Моссовета  в  1918-1926  гг.,  заместитель
председателя Совнаркома СССР в 1923-1926 гг., председатель СТО в 1924-
     1926 гг., директор Института  Ленина в 1923-1926 гг.; член ЦК  партии в
1917-
     1927  гг.,  и  Политбюро  ЦК  в   1919-1926   гг.,  ВЦИК  и  ЦИК  СССР.
Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     5  ВЕКЛИЧЕВ  Г.И.  (1898-1938)  -- рабочий,  член  РКП(б)  с  1918  г.,
репрессированный  и  посмертно реабилитированный видный  военно-политический
работник,  армейский комиссар 2-го ранга, член Военного  совета при народном
комиссаре обороны СССР с 1934 года. Перед массовыми репрессиями в этот совет
входили  85  человек.  Из  них  76  были  репрессированы,  в  том  числе  68
расстреляны.
     6 ОРДЖОНИКИДЗЕ Г.К.  (1886-1937) -- из  дворян,  член  РСДРП с 1903 г.,
участник  трех российских революций и  Иранской революции (в 1909-1911 гг.),
после   1917   г.   занимал   ряд  ответственных   партийно-политических   и
военно-государственных постов, в 1922-1926 гг. 1-й секретарь Закавказского и
Северо-Кавказского  крайкомов  партии,  в  1926-1930  гг.  председатель  ЦКК
ВКП(б), нарком РКИ и заместитель Председателя Совнаркома СССР и  СТО, с 1930
г. председатель ВСНХ, с 1932 г. нарком тяжелой промышленности СССР; в 1920-м
и с  1921  г. член ЦК партии  (с перерывом),  с  1930 г. член  Политбюро  ЦК
ВКП(б).
     7  ЕНУКИДЗЕ  А.С.  (1877-1937) --  из крестьян, член РСДРП с  1898  г.,
активный участник рабочего движения и  Октябрьской революции 1917  г., затем
находился на ответственных должностях во ВЦИК, в 1922 -- 1935  гг. секретарь
Президиума ЦИК СССР,  в 1924-1930 гг. член ЦКК, с  1934 г.  член  ЦК ВКП(б).
Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     8  ЧЕРНЫШЕВ  С.Е. (1881-1963)--архитектор, после 1917  г  преподавал до
1930 г.  во  ВХУТЕМАС'е, до  1950  г. в Московском  архитектурном институте,
главный архитектор города Москвы в 1934-1941 гг., председатель управления по
делам архитектуры  Мосгорисполкома  в  1944-1948  гг., 1-й  секретарь  Союза
архитекторов  СССР  в  1950-1955  годах.  Участвовал в создании Генерального
плана реконструкции Москвы после 1931 года.
     9  РОТЕРТ  П.П. -- начальник  строительства  Московского метрополитена,
автор многих инженерных конструкций и строительно-технических разработок.
     10  РЫНДИН К.В. (1893-1938)--сын  портного, рабочий, член  РСДРП с 1915
г.,  после  1917 г.  занимал  ответственные советские,  партийные и  военные
должности,  в  1924-1926  гг.  секретарь  Нижнетагильского,  затем Пермского
окружкомов ВКП(б), в 1927 г. --Уральского обкома ВКП(б), с 1928 г. работал в
аппарате ЦК  ВКП(б),  в 1929-1932  гг.  председатель Московской  контрольной
комиссии ВКП(б), заведующий Московской областной РКИ, 2-й секретарь МК и МГК
ВКП(б),  с 1934 г. секретарь  Челябинского обкома ВКП(б),  член  ЦК ВКП(б) с
1930 года. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     11 Разработки каменного угля в 18 км от  бывшей  станицы Каменской, где
возникли копи при Вишневецком буераке у р.Донец.
     12 МАКОВСКИЙ  В.Л.  -- инженер Метростроя, в дальнейшем  один из видных
специалистов по строительству метро, автор ряда тематических работ.
     13  УХАНОВ  К.В.  (1891-1937)--рабочий, член РСДРП  с 1917  г., занимал
различные советско-административные должности в Москве,  с 1921  г. директор
завода  "Динамо",  с 1922  г.  руководил  электрическим трестом,  с 1926  г.
председатель  Мосгорисполкома  и  с  1929  г.  Мособлисполкома,  с  1932  г.
заместитель наркома снабжения СССР, с 1934  г. нарком местной и затем легкой
промышленности  РСФСР, член ЦК партии с 1923 г., член Президиумов ВЦИК и ЦИК
СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     14 ЛИХАЧЕВ  И.А. (1896-1956) --  из  крестьян, рабочий и  матрос,  член
РСДРП с 1917 г., затем участник Гражданской войны и профсоюзный  работник, в
1926-1939  и 1940-1950  гг.  директор  Московского автомобильного завода,  в
1939-1940 гг. нарком машиностроения СССР,  с 1950  г.  директор  Московского
машиностроительного  завода, с 1953 г.  министр автомобильного  транспорта и
шоссейных дорог СССР; член ЦК ВКП(б) с 1939 года.
     15 КИРОВ С.М. (1886 -- I.XII.1934)  -- из мещан, член РСДРП с  1904 г.,
участник  революционного  движения,  после  1917  г.  занимал  ответственные
военно-партийные посты, с 1921 г. секретарь  ЦК КП  Азербайджана, с 1926  г.
первый секретарь  Ленинградского  губкома ВКП(б) и Северо-Западного  бюро ЦК
партии,  с  1930  г. член Политбюро и  с 1934 г. секретарь и член Оргбюро ЦК
ВКП(б).


УБИЙСТВО КИРОВА

     В 1934  г.  собрался XVII  съезд партии  -- съезд победителей, как  его
тогда называли.  Никакой оппозиции уже  не  было  ни  в  партии, ни на самом
съезде. Это был первый съезд после смерти Ленина, где не было оппозиции. Да,
при жизни Ленина всегда была оппозиция! В 30-е  годы развернулись пятилетки,
дела пошли хорошо, все увлеклись хозяйственной деятельностью. Тогда это было
главное дело. И это  правильно: ведь  она  конкретно служит идеологии.  Если
идеология не  подкреплена материально,  то она не укрепится, не  прорастет в
сознании людей. Итак, все шло хорошо.
     Мне трудно сейчас припомнить  все  подробности. Как-то вечером в начале
декабря   раздался  телефонный  звонок.  Звонил  Каганович:  "Я   говорю  из
Политбюро, прошу вас, срочно приезжайте сюда". Приезжаю в  Кремль, захожу  в
зал. Каганович встретил меня. У него был какой-то страшный и настораживающий
вид,   очень   взволнованный,  в  глазах  стояли  слезы.  Слышу:  "Произошло
несчастье.  В Ленинграде  убили  Кирова. Потом  расскажу.  Сейчас  Политбюро
обсуждает  этот вопрос.  Туда  намечается делегация:  поедут Сталин, видимо,
Ворошилов, Молотов, лица от  московской  парторганизации и еще от московских
рабочих, человек 60. Делегацию Москвы нужно возглавить вам. Вы будете стоять
там в траурном  почетном  карауле и потом сопровождать тело  из Ленинграда в
Москву".
     Я тут же отправился в Московский комитет. Мы составили свою делегацию и
поздним вечером того же  дня  выехали  в  Ленинград. Сталина,  Ворошилова  и
Молотова, которые тоже туда поехали, я не видел, ни когда садились  в поезд,
ни когда мы прибыли,  потому что они ехали  отдельно, в специальных вагонах.
Ленинград  (хотя, может быть, это мои личные переживания  и я переношу их на
всех других) находился в глубоком  трауре. Мы видели убитых горем секретарей
городского и областного партийных комитетов, многих других людей. Встретился
я там  и  со  старыми  знакомыми. Особенно  в  хороших  отношениях  я  был с
Чудовым1,  вторым  секретарем  Ленинградского  областного  комитета  партии,
красавцем, симпатичным, уважаемым всеми  товарищем.  Все мы просто разводили
руками и толком не знали, что произошло. Знали только, что убил Кирова некто
Николаев2.  Нам сказали, что Николаев  не то  был  исключен из партии, не то
имел взыскание за участие в троцкистской оппозиции, так  что поэтому  это --
дело  рук троцкистов.  По-видимому, они организовали  убийство, и в нас  это
вызывало искреннее возмущение и негодование.
     Не   помню  сейчас,  сколько  дней   мы  пробыли  о  Ленинграде.  Когда
ленинградцы  прощались с  телом  Сергея Мироновича Кирова, мы тоже  стояли в
карауле, по-моему, даже по  нескольку раз. Потом состоялись перевоз  тела  в
Москву и  похороны.  Как переживали смерть Кирова Сталин  и некоторые другие
члены  Политбюро,  не  могу сказать. Каганович же,  которого  я  видел,  был
потрясен и, на мой взгляд,  даже напуган.  Сталина я видел только, когда  он
стоял в карауле  в  Ленинграде.  Но он умел владеть  собой, и лицо  его было
совершенно  непроницаемо. Да я даже думать тогда  не мог, что он  может быть
занят иными мыслями, кроме переживаний по поводу смерти Кирова.
     Я с Кировым не был близко знаком. Как-то  мы вместе с ним выступали  на
чьих-то  похоронах на  Красной площади в Москве. Кого мы тогда  хоронили, не
помню. Каганович мне тогда  сказал:  "Надо,  чтобы вы выступили, но имейте в
виду,  что там будет выступать Киров. Киров очень хороший оратор, поэтому вы
подумайте хорошенько, иначе впечатление о вас может быть неблагоприятным". Я
ответил,  что ничего  не  смогу большего,  чем  смогу, а  с  Кировым  мне не
соревноваться, поэтому, может быть, лучше, чтобы кто-нибудь другой выступил?
"Нет, велели, чтобы вы выступили". И я выступил. Каганович сейчас же,  как я
только  закончил,  подошел  ко мне:  "Замечательно,  блестяще выступили. Это
отмечено  Сталиным.  Он  сказал: "С Кировым рядом выступать тяжело, а Хрущев
выступил хорошо".
     Если уж  говорить  о себе,  то я считался  неплохим  оратором. Выступал
всегда  без текста, а чаще всего даже  без конспекта. Когда  я  готовился  к
докладам, то составлял цифровые конспекты, потому что держать цифры в голове
тяжело,  а  так доклады  у меня получались лучше. Я  начал  читать  доклады,
только когда стал уже большим начальником: все очень ответственно, сказанное
поправить  трудно.  Поэтому я вынужден был поступать именно  так. К  тому же
видел,  что все  так делают, все  читают... Когда,  например,  я готовился к
докладу на XIX съезде партии, Маленков3 сказал мне: "Вот такой-то и такой-то
тебе приготовят доклад. Ты  не обижайся. Знаешь, что я тебе скажу?  Вот  сам
Сталин,  выступая  в  1941  г. на октябрьских торжествах во  время войны,  в
докладе даже запятых не переставил. Ему дали этот доклад, и я не знаю, читал
ли он его до того, но абсолютно без  всяких изменений зачитал текст. Так что
ты не смущайся, это  у  вождей бывает". Итак, приехали  мы в Ленинград.  Нас
разместили  в  лучшей  гостинице.  Наша  делегация насчитывала  человек  60:
рабочие,  служащие. Постояли мы в почетном карауле у гроба, а потом сидели в
гостинице и разговаривали. Делать-то  нам было больше нечего. Все оплакивали
Кирова.
     Потом завертелась казенная  машина. Как она вертелась, я не  знаю, меня
она  не касалась. Этим вопросом занимался сам Сталин. Я был вне  той машины,
мое  дело  было лишь  в  том,  чтобы,  когда  понесут  гроб  к  вокзалу,  мы
пристроились  к  общей  процессии, а по прибытии в Москву  все вместе шли  с
вокзала. Потом  в газетах  было напечатано: "Московская  организация оказала
почести  тов. Кирову".  Жену его  я видел на похоронах в  первый и последний
раз, сейчас я ее и не узнаю.
     В быту  Киров был очень неразговорчивый  человек, но на  людях--трибун.
Сам я не имел с ним непосредственных  контактов и потом расспрашивал Микояна
о Кирове. Микоян хорошо его знал. Он рассказывал мне; "Ну как тебе ответить?
На заседаниях он ни разу ни по какому вопросу не выступал. Молчит  и все. Не
знаю я даже, что это означает".
     Я  же слышал, что Киров мог "заговорить"  даже  голодных людей. Так  он
поступал  в Астрахани  в 1919 г.:  есть  было  нечего,  так  он  людям  речи
произносил,  и  люди  слушали,  забывая  о голоде4.  Он, конечно, был  умным
человеком  и  знал, что нужно сказать. Да, он  был истинный трибун! Я слушал
его на  съезде партии. Он говорил без написанного  текста  и  с отработанной
жестикуляцией. Отличный оратор.
     После XX съезда КПСС была создана комиссия  для детальной  проверки дел
невинно осужденных лиц. Председателем комиссии
     был  утвержден  Шверник5.  Я  предложил  включить  в   состав  комиссии
Шатуновскую6, которая сама отсидела ни за что  16 лет и которая была в  моих
глазах неподкупным,  вернейшим членом партии. Привлекли  туда  и  еще одного
товарища, который отсидел почти  20 лет.  Получилась ответственная комиссия,
которая должна была  разобраться в делах и  дать свое  заключение: как могло
случиться, что вот такое количество честных людей погибло во времена Сталина
в качестве "врагов народа"?
     Естественно, в первую очередь начали  проверять, кто же такой Николаев,
как он совершил убийство Кирова и что его к этому побудило. Когда приступили
к изучению дела, то оказалось, что Николаев незадолго до убийства Кирова был
задержан чекистскими  органами около здания Смольного, то есть учреждения, в
котором работал  Киров. Николаев вызвал  какие-то  подозрения у охраны,  был
задержан и обыскан. У него обнаружили револьвер. Несмотря на эту  улику (а в
те времена  очень строго относились к  этому) и на то, что он был задержан в
районе, который  особо  охранялся, потому  что  там  ходили  и  ездили  член
Политбюро  и  все  руководство  Ленинградского  обкома   и  горкома  партии,
Николаев, как  докладывала нам  комиссия,  был освобожден. А спустя какое-то
время Николаев убивает Кирова. Все эти обстоятельства настораживали комиссию
и нас.
     Ведь  Николаев  стрелял  в  Кирова  не  на площади.  Нет! Он  проник  в
Смольный, вошел в  подъезд, которым пользовался только Киров, и убил его  на
лестничной  клетке,  когда  тот поднимался  по лестнице. Это сразу  породило
подозрения, что Николаев был подослан для совершения этого террористического
акта  какими-то  людьми.  До  этого   своим  поведением  Николаев  показался
подозрительным, и его  задержали, однако он был отпущен  по указанию сверху.
Более  того,  Николаев  получил  затем  доступ   в  Смольный,  находился  на
лестничной клетке обкома партии, где работал Киров, там встретил и убил его.
Без помощи лиц,  обладавших  властью, сделать это  вообще  было  невозможно,
потому что все подходы к Смольному охранялись, а особенно охранялся подъезд,
которым  пользовался Киров. Организовать  это  могли  лишь  те,  которым был
доступен вход в данный подъезд.
     Мы все были потрясены. Стали разбираться дальше. Может быть, кое-кто из
присутствующих  и  знал  ранее все обстоятельства  дела, но  теперь  молчал.
Конечно,  кое-что знали, несомненно,  Молотов  и Ворошилов, которые ездили в
Ленинград  со  Сталиным. Комиссия  доложила, что  она  получила  сведения  о
допросе Николаева лично Сталиным. Об этом рассказал кто-то из
     старых  большевиков, но,  естественно, никаких документальных данных на
этот счет быть не  могло.  Якобы дело  обстояло так: когда к Сталину привели
Николаева, тот бросился на колени  и  стал говорить, что  он сделал  это "по
поручению", от имени партии. Следует  отметить, что до разговора со Сталиным
Николаев отказывался отвечать на вопросы следователей  и требовал, чтобы его
передали  представителям центрального аппарата ОГПУ. Он утверждал,  что ни в
чем не виноват, а почему он так поступил,  в Москве знают.  Было ли дано ему
"поручение"  или  не  было,  мне трудно судить.  Если  да,  то  он  выполнил
поручение. Но чье оно могло быть?
     Конечно, не лично Сталин поручал дело Николаеву. Для этого Николаев был
слишком мал. Но  у  меня нет  сомнений, что по  поручению Сталина кто-то его
подготовил. Это убийство  было организовано сверху.  Я считаю, что оно  было
подготовлено  руководителем  ОГПУ  Ягодой8,  который, в  свою  очередь,  мог
действовать только по секретному поручению  Сталина, данному, как говорится,
с глазу  на глаз. Если принять именно такую схему рассуждений,  то Николаев,
наверное, надеялся  на  какое-то снисхождение. Но по-настоящему рассчитывать
на это было слишком  наивно.  Не  такой уж большой человек этот Николаев: он
выполнил поручение и думал, что ему будет дарована жизнь. Просто глупец. Как
раз  после  исполнения  такого  поручения для сохранения  тайны  требовалось
уничтожить исполнителя. И Николаев был уничтожен.
     Когда  заседала  комиссия,  еще  был жив Ворошилов,  а  Молотов живет и
сейчас*. Но мы не были настолько наивны, чтобы спрашивать их об этом. И тот,
и  другой с  возмущением  отвергли  бы  соответствующий  вопрос,  потому что
сознаться -- означает  признать соучастие в  заговоре и убийстве Кирова. Они
не настолько были глупы.
     Комиссия установила далее, что во время пребывания Сталина, Молотова  и
Ворошилова  в Ленинграде при расследовании  дела  об убийстве Кирова  Сталин
потребовал  привести к  нему  комиссара  ОГПУ,  который  в тот день  охранял
Кирова. В те же  дни было объявлено  партактиву, что когда комиссара везли в
автомобиле на  допрос,  то  в  результате неисправности  рулевого управления
машина (а  везли его на грузовой машине) ударилась об угол дома, и он погиб.
Мы поручили комиссии  попросить  людей, которые везли этого комиссара, чтобы
они рассказали,
     ------------------------------------
     * Когда произносились эти слова. Молотов был еще жив.
     при  каких  обстоятельствах  произошла  авария  и  как  при  этом погиб
комиссар, начальник охраны Кирова. Стали  искать этих  людей. Их было  трое,
мне называли  их  фамилии.  Двое  сидели  в кузове  грузовой машины вместе с
комиссаром, охраняя  его, а третий находился в  кабине с шофером. Всех троих
не  оказалось в живых: они были расстреляны. Это  вызвало  у нас еще  больше
подозрений,  что  все  было  организовано  свыше  и  что  авария  автомашины
оказалась не случайной.
     И я предложил:  "А  вы поищите, не остался ли в живых шофер?".  Никаких
надежд я не питал, потому  что видел, как было организовано дело, и  считал,
что шофера  как свидетеля, видимо, тоже уничтожили.  Но,  на  счастье, шофер
остался жив. Его допросили. Он подтвердил, что был шофером на той  машине, и
рассказал:  "Ехали мы. Рядом со мной сидел чекист и все время  понукал меня,
чтобы я ехал быстрее, дабы скорее доставить арестованного. На такой-то улице
при повороте он вдруг схватил руль и направил машину на угол  дома. Но я был
крепкий  человек, молодой,  перехватил руль.  Машина  вывернулась  и  только
помяла  крыло. Никакой аварии не произошло.  Однако я  слышал, как при нашем
столкновении  раздался наверху какой-то сильный стук. А потом  объявили, что
"при  аварии"  этот  комиссар погиб".  Таким образом, показания  шофера  еще
больше раскрывали подробности заговора с целью убийства Кирова.
     Конечно, самого Кирова нет,  и тут  порвались связующие  нити,  которые
могли  как-то  выявиться  и обнаружить,  что перед нами  именно заговор. Все
свидетели были убиты. Правда, шофер остался. Я поражался этому. Убийцы  были
квалифицированными   людьми,   а  всего   не  предусмотрели.   Почти  всегда
преступление оставляет за собой след,  в результате чего и раскрывается. Так
случилось  и  с  шофером:  все   как  будто  предусмотрели,  троих  чекистов
уничтожили, комиссара  убили (комиссар, конечно, мог многое сказать: видимо,
он имел какие-то  указания, потому  что отстал от  Кирова, когда они вошли в
подъезд и Киров стал подниматься по лестнице), а о шофере забыли.
     Потом мы стали искать Медведя9, начальника областного ОГПУ  Ленинграда.
Он был, как говорят, ближайшим другом  Кирова. Они вместе  ходили на охоту и
дружили семьями. Может быть. Медведь что-то скажет?  Обнаружили, что Медведь
сначала был сослан  на  Север, а потом расстрелян. Это тоже  прерывало след.
Он, близкий  к Кирову человек, мог иметь свое суждение об убийстве. Комиссия
докладывала также, что нашелся какой-то человек, который утверждал, что есть
женщина, врач больницы, в которой
     лежал Медведь и что-то ей рассказывал, чтобы она в будущем передала его
рассказ в ЦК партии. "А  я, --  сказал  он,  -- не доживу,  буду уничтожен".
Однако  мы не сумели найти лица, с которым беседовал Медведь, мы  нашли лишь
ниточку, да и она оборвалась. Все это установил Шверник через комиссию.
     Теперь  я подхожу к главному: почему  же  "выбор"  пал на Кирова? Зачем
Сталину  была нужна смерть Кирова? Киров был человек,  близкий к Сталину. Он
был послан  в Ленинград после  разгрома  Зиновьевской оппозиции и провел там
большую  работу,   а  Ленинградская  организация  состояла  прежде  в  своем
большинстве из сторонников Зиновьева. Киров  повернул ее, и она стала опорой
Центрального Комитета,  проводником  решений ЦК. Все это сам Сталин ставил в
заслугу Кирову.  Кроме того, Киров --  это большой  массовик. Я не стану тут
касаться  всех  тех его  качеств, которые высоко ценились  в партии. Напомню
лишь, что он был прекрасным  оратором и, как мог, боролся за идеи партии, за
идеи Ленина, был очень популярен в партии и в народе. Поэтому удар по Кирову
больно отозвался  и  в  партии, и в народе. Кирова принесли в жертву, чтобы,
воспользовавшись его смертью,  встряхнуть  страну и  расправиться  с людьми,
неугодными  Сталину, со  старыми большевиками,  обвинив  их  в том, что  они
подняли руку на Кирова. О Николаеве в те  дни говорили, что он  когда-то был
троцкистом. Возможно, это правда, но никакими документами не  подтвержденная
ни при  жизни  Сталина, ни после его  смерти,  хотя  комиссия Шверника имела
доступ ко всем материалам: она не обнаружила связи Николаева с троцкистами.
     Спрашивается:  зачем  же  была  нужна  Сталину   расправа   со  старыми
большевиками?  Комиссия  при  расследовании  обстоятельств  убийства  Кирова
просмотрела  горы  материалов и  беседовала  со  многими  людьми.  При  этом
выявились новые факты. В то время в партии  занимал  видное место  секретарь
Северо-Кавказского  краевого партийного комитета  Шеболдаев10.  Шеболдаева я
знал,  хотя  близко с ним знаком  не был.  В 1917 г. он находился  в царской
армии на  Турецком  фронте и вел среди солдат  очень  активную  агитационную
работу.  Как стало  теперь известно, этот-то Шеболдаев, старый  большевик  с
дореволюционным стажем, во время работы XVII съезда партии пришел к товарищу
Кирову и сказал ему:  "Мироныч (так называли Кирова  близкие  люди), старики
поговаривают о том, чтобы возвратиться к завещанию Ленина и реализовать его,
то  есть передвинуть Сталина, как рекомендовал Ленин, на какой-нибудь другой
пост, а на его место выдвинуть  человека, который более терпимо относился бы
к окружающим.  Народ  поговаривает, что  хорошо бы  выдвинуть  тебя  на пост
Генерального секретаря Центрального Комитета партии".
     Содержание  этого  разговора  дошло  до комиссии  Шверника, о чем она и
доложила  Президиуму  ЦК. Что  ответил на это  Киров, я  не знаю.  Но  стало
известно,  что  Киров  пошел  к  Сталину  и  рассказал об  этом  разговоре с
Шеболдаевым.  Сталин  якобы  ответил  Кирову:  "Спасибо,  я  тебе  этого  не
забуду!". Вот заявление,  характерное  для Сталина: в этом "спасибо"  нельзя
понять, благодарит  ли он Кирова  за  сообщение или  же  угрожает ему.  Этот
эпизод  приоткрывает занавес  над причиной, почему  была  организована затем
мясорубка.
     Комиссия проявила  интерес и к тому, как проходило  голосование на XVII
партийном съезде. Стали  искать  членов  счетной  комиссии. Некоторые из них
остались в  живых.  Мы  нашли  товарища  Андреасяна11  и  некоторых  других.
Андреасяна я хорошо знал, он работал секретарем райкома партии в Октябрьском
районе Москвы  в  то  время,  когда  я был  секретарем  на  Красной  Пресне.
Андреасян  был близок  к  Микояну:  они  в былые  времена вместе  учились  в
духовной семинарии. Андреасян тоже "отбыл срок", просидев не то 15, не то 16
лет. Эти члены счетной комиссии  XVII партийного  съезда доложили о том, что
количество голосов, поданных  тогда  против Сталина, было не шесть, как  это
сообщили на съезде,  а не то  260, не то  160. И  та,  и другая  цифра очень
внушительна, особенно принимая во внимание положение  Сталина  в партии, его
самолюбие  и  его   характер.  На  съезде  же  было  объявлено,  что  против
кандидатуры Сталина проголосовали шесть человек.
     Кто дал счетной комиссии директиву фальсифицировать результаты выборов?
Я абсолютно убежден, что без Сталина никто бы на это не пошел.  Если связать
результаты  голосования  и  беседу  Шеболдаева  с  Кировым, о  которой узнал
Сталин,  и  учесть  известное  предупреждение  Ленина,  что Сталин  способен
злоупотреблять властью, то все становится на свои места. Получают логическое
объяснение  и  убийство  Кирова  Николаевым,  и убийство комиссара,  который
охранял Кирова,  и убийство  трех чекистов, которые  везли  комиссара. Сразу
становится ясным,  почему это  произошло.  Сталин  --  умный  человек, и  он
понимал, что  если на XVII партсъезде против  него проголосовали 260 или 160
человек,  то  это  означает,  что  в  партии  зреет  недовольство.  Кто  мог
голосовать  против Сталина? Это  могли  быть только ленинские кадры.  Нельзя
было  даже предположить, что  Хрущев или подобные  ему молодые люди, которые
выдвинулись при  Сталине,  боготворили Сталина и смотрели ему в  рот,  могут
проголосовать против него. Этого никак не могло быть.
     А  вот старые  партийцы, которые  общались с  Лениным, работали под его
руководством, хорошо знали  Ленина и чье завещание  всегда  оставалось  в их
памяти, конечно, не  могли мириться  с тем, что  Сталин после смерти  Ленина
набрал к  XVII съезду партии такую силу и перестал  считаться  с  ними, стал
вовсю проявлять  те  черты своего характера, на  которые  указывал  Владимир
Ильич.  Вот они-то, видимо,  и решили  поговорить с Кировым  и проголосовать
против  Сталина.  Сталин  понял,  что  старые  кадры,  которые  находятся  в
руководстве, недовольны им и  хотели бы его заменить, если  это удастся. Эти
люди могли повлиять на  делегатов очередного партсъезда и добиться изменений
в руководстве. И вот Киров был убит, а затем началась массовая резня.
     Были  казнены многие  военные. Насчет военных  я  не  могу сказать, что
здесь обязательно  имелась  прямая связь  с  беседой  Шеболдаева  и  Кирова.
Возможно,  военные  стали  жертвой  провокации  Гитлера,  который  подбросил
чехословацкому президенту Бенешу "документ" об их "связи" с фашистами. Бенеш
переслал  этот  "документ"   Сталину.  Первой  жертвой  стал  Тухачевский12.
Тухачевский  --  очень   талантливый  полководец.  В  27  лет  он  во  время
Гражданской  войны  уже  командовал  войсками Западного  фронта.  Он  вообще
подавал большие надежды, и,  с одной стороны,  это  радовало, а с другой  --
настораживало: не захочет ли Тухачевский воспользоваться примером Наполеона,
чтобы стать диктатором?
     Тухачевский пользовался  тогда  большим  доверием  Сталина.  Фактически
строительством Красной Армии занимался Тухачевский, а  не  нарком Ворошилов,
потому  что  первый  был  лучше подготовлен и  более  организован. Ворошилов
занимался  представительством  на  парадах,  на  всяких  маневрах и  главным
образом саморекламой. Поэтому Ворошилов тоже был заинтересован в  устранении
Тухачевского.
     Если поднять сейчас  фамилии  тех, кто был тогда  арестован, то  прежде
всего  это  коснулось  старых  большевиков, людей Ленинской  школы,  которые
занимали ведущее положение в партии и были расставлены на решающих участках.
Сталин правильно определил, кто голосовал против него. И вот полетели головы
старых большевиков. Они объявлялись  врагами народа,  и все наши граждане, и
партийные и беспартийные, одобряли это. Сейчас* в Китае Мао Цзэдун делает то
же  самое, только называет этих людей  не  "врагами народа",  а противниками
культурной революции.
     Я еще раз перечитал воспоминания Крупской о Ленине. Когда
     ------------------------------------
     * То есть в конце 1960-х годов.
     я  читал,  перед  моими  глазами как бы  проходили все те люди, которые
приезжали к Ленину за границу, жили у него, получали его директивы. Это были
самые  близкие к Ленину  люди. А  где они сейчас? Их  нет. Как они закончили
свою политическую карьеру? Они оказались в списках "врагов народа". Крупская
пишет о Варейкисе13,  о Пятницком14 (это человек, который занимался  связями
Ленина с Россией), называет Петерса15. Я Петерса знал  очень  хорошо, потому
что, когда работал секретарем Московского партийного комитета, он возглавлял
контрольную партийную комиссию Московской области.
     Пишет   Надежда  Константиновна  и   об   одном  болгарине.  Недавно  в
"Известиях" о нем  была опубликована заметка. Там не сказано, как  он погиб;
теперь поступают просто: жил, и нет его, на небо вознесся. Я сейчас не помню
его  фамилии.  Этот человек,  когда Ленину  нужно  было  получить  нерусские
документы,  доставал  болгарские  паспорта Ильичу  и Надежде Константиновне.
Потом уже, после  революции, Ленин пригласил его в Россию, и он тут работал.
К концу  своей  жизни он  был, кажется, директором треста хлебозаводов. Этот
человек тоже  погиб. Почему? Потому что  начиналась чистка близких к  Ленину
людей не  только  в  Центральном Комитете  и  среди  делегатов  XVII съезда:
убирались и те, кто мог быть с ними связан или мог сочувствовать им.
     Сколько же людей,  с кем  общался  Ленин,  оказались  "врагами народа"!
Косиор,  член Центрального Комитета, член  Политбюро. Рудзутак16, кандидат в
члены  Политбюро,  старый большевик, влиятельный  человек,  к которому Ленин
относился   с  большим   уважением.  Межлаук17,   крупнейший   экономист   и
организатор. Он возглавлял Госплан. Я считаю, что из председателей  Госплана
он был  лучшим после Куйбышева. Чубарь Влас  Яковлевич, тоже очень уважаемый
человек,  старый большевик,  близкий к  Ленину.  Петровский. Он  умер  своей
смертью, но был отстранен от прежних должностей и послан на  третьестепенную
работу.  Петровский после революции  не  считался активным  организатором  в
партии. Он, так  сказать, выполнял роль  партийной иконы. Поэтому Петровский
не  был  опасен  для  Сталина, и оказалось  достаточно упрятать его в  Музей
революции. Постышев Павел Петрович  --  активный  человек. Эйхе -- секретарь
Новосибирского крайкома, а  потом нарком земледелия.  Когда его  арестовали,
Сталин   сказал:  "Вот,  считали  Эйхе  коммунистом,  а   когда   стали  его
допрашивать,  то он говорит:  "Что  вы пристали  ко  мне,  я не коммунист  и
никогда  коммунистом не был". Это сочинялось Сталиным для  того, чтобы через
нас распространить свою версию... Варейкис.
     О  нем  тоже говорили, что  он "провокатор". Одним  словом, всех людей,
которых арестовывали,  порочили и объявляли, что  это были  не коммунисты, а
провокаторы.
     Вот,  собственно  говоря, истоки той  мясорубки, которую затеял Сталин,
тем самым  подтвердив  беспокойство  Владимира Ильича  насчет того, что если
Сталин  останется  на  своем  посту,  то  он  будет способен  злоупотреблять
властью. Партия не послушалась Ленина и поплатилась  за это. Но уничтожались
не  только  партийные  кадры: косили всех. Если кто-нибудь "под  настроение"
что-то  ляпнул, то и этого было достаточно,  чтобы попасть в соответствующие
списки и потом быть высланным или уничтоженным.
     Хочу  высказать еще  одну  мысль.  Некоторые люди  в  беседах  со  мной
говорили: "Товарищ Хрущев,  а  как  вы считаете: следовало ли рассказывать о
Сталинском терроре, о  том,  что не  было  оснований для того, чтобы казнить
этих людей, что это были честные люди? Может  быть, можно понять и  простить
Сталина,   принять   случившееся   как   историческую   необходимость?".   Я
категорически против этого. Я поднял эти вопросы на  XX съезде  партии, я по
поручению  руководства  партии  делал доклад  по  этим  же вопросам на  XXII
съезде, на различных митингах и  собраниях,  разоблачал и клеймил Сталина за
то,  что он учинил расправу  над строителями партии и  руководителями нашего
Советского  государства. И я  горжусь этим,  считая, что  тем самым я сделал
что-то полезное для партии и для своей страны.
     Зло,  которое  было  причинено Сталиным,  нанесло  большой  вред  нашей
стране, а всякое зло должно быть заклеймено. Нельзя уповать на то, что, мол,
все  уже в  прошлом. Нет! История может в какой-то степени и повторяться. От
разоблачения  злоупотреблений  наше  государство  не ослабло, влияние  нашей
партии не уменьшилось. Ее мощь, наоборот, возросла, потому что мы очистились
от  преступлений,  которые  совершил  Сталин, и  показали:  чтобы  утвердить
Советскую власть и утвердить идеи марксизма-ленинизма, не требовалось такого
кровопролития. Другое дело, когда совершилась революция и когда стоял вопрос
о  завоевании  власти рабочим классом. Тогда  жертвы были почти неизбежны. В
Гражданскую войну четыре года сражались русский против русского, брат против
брата, сын против отца. И это  тогда было оправдано: шла историческая ломка,
ломался  и  свергался  капиталистический  строй, утверждались  новые законы,
новая идеология,  к власти приходили рабочий класс  и трудовое крестьянство.
То были оправданные жертвы: их требовала революционная целесообразность.
     Но во  времена  Сталина  в  этом уже  не  было  никакой  необходимости.
Гражданская  война давно закончилась, вредительство --  тоже.  Выросли новые
кадры,  промышленность  была на подъеме.  Правда,  сельское хозяйство еще не
набрало силы, но не по причине вредительства, а из-за нашей отсталости: были
мы  слабы в вопросах сельского  хозяйства.  Я очень  обеспокоен,  что сейчас
притупилась  борьба  с культом и  проскальзывают статьи, в которых стараются
замолчать  его, забыть  об этих фактах. Из истории ничего выбросить  нельзя!
Можно лишь выбросить людей,  которые  настаивают на продолжении разоблачений
злоупотреблений Сталина, но самый факт не сможет исчезнуть. Нельзя замолчать
XX и XXII съезды партии.
     Я встречаюсь  со многими  людьми,  и многие выражают мне благодарность,
присылают письма и открытки, где благодарят за то, что я поднял эти вопросы.
Они  пишут: "Вот  у меня тот-то погиб,  а я сама сидела, или я сам сидел,  а
теперь  вернулся,  восстановил свое  доброе имя, раньше я был братом  "врага
народа"   (или  была  женой  "врага  народа"),  а  теперь  я  получил  права
гражданства". Ну  что  может быть  приятнее, чем такое  признание? Я все это
охотно принимаю, потому что  да, именно  я  был инициатором этого  процесса,
именно  я провел большую работу  по разоблачению  Сталина.  Но я был  тут не
одинок:  это  сделал Центральный Комитет, это сделал XX съезд партии. Нельзя
говорить: "Хрущев захотел, Хрущев сделал". Можно ведь захотеть, но  не найти
поддержки, и  тогда ничего не выйдет. Эти  вопросы созрели,  и их нужно было
поднять. Если бы я их не поднял, их  подняли бы другие люди, и это  стало бы
причиной поражения партийного руководства, которое не прислушалось к велению
времени.
     Яркий пример  тому  --  Чехословакия 1968 года. Я много  раз  советовал
президенту  Новотному18  (он  честный  коммунист  и  преданный  пролетарий):
"Поднимите занавес, разоблачите злоупотребления, если они у вас были". А они
были,  я знаю, что они  были.  Я сам был  свидетелем того,  как Сталин давал
определенные  поручения  чекистам,  которые  были   посланы  в  Чехословакию
"советниками".  Эти методы уже были отработаны в 1937 г., и  они применялись
во всех социалистических странах. Везде  были  наши "советники"...  Новотный
сердился и говорил: "Товарищ Хрущев,  у нас ничего подобного не было". Я ему
отвечал: "Если это не  сделаете вы,  то это сделают другие, и вы окажетесь в
очень незавидном  положении". Новотный не  послушался меня,  и все  знают, к
чему это привело и его самого, и всю Чехословакию.
     Если бы мы не  разоблачили Сталина, то  у  нас,  возможно, произошли бы
более острые события, чем в Чехословакии. Мы бы не миновали этого. Надо было
сказать народу  и  партии правду.  Что же, тогда действительно  были  враги?
Враги были и есть  сейчас. Это вполне  понятно. Не может  историческая ломка
при переходе от капитализма к  социализму  пройти без борьбы, без крови. И с
той, и с другой стороны  предпринимаются  острые  шаги  вплоть до террора  и
прочего. Но удар был направлен Сталиным не против врагов, с которыми тогда в
СССР уже было покончено и от которых  сохранялись  только какие-то  остатки,
скупо проявлявшие  себя в тех или других учреждениях, и борьба с которыми не
требовала  массового террора. Уничтожались  члены партии, и в первую  голову
верхушка  партии, люди, которые закладывали основы  пролетарской,  ленинской
партии. Против них был направлен удар,  и  прежде всего именно  они  сложили
головы.  Эти  злодейства  никак нельзя оправдать.  Не  было  в  том  никакой
исторической  необходимости:  все   эти   люди   являлись  социалистическими
организаторами масс рабочих и крестьян.
     Почему  же  тогда  Сталин их уничтожил? Он  их  уничтожил  потому,  что
созревали  условия   для  замены   Сталина.  В  жизни  пролетарской  партии,
построенной  на основах демократического  централизма, используются уставные
методы работы. Значит,  всегда может  быть поставлен вопрос на съезде партии
или  на Пленуме Центрального Комитета о замене  одного  лица другим. Если не
признавать за членами партии  права менять руководство, то я вообще не знаю,
во что превратится партия.  Такая  партия не сможет  привлечь к себе  массы,
потому  что  это  будет  уже  не  диктатура  класса,  а  диктатура личности.
Фактически так и  было при  Сталине:  партия уже не могла  высказывать  свою
волю. Центральный  Комитет реально не  работал, годами не созывались Пленумы
ЦК и съезды  партии. На периферии партия еще продолжала жить прежней жизнью,
но  руководство  уже не являлось  избранным партией.  Центральным Комитетом.
Сталин что хотел, то и делал: хотел -- казнил, хотел -- миловал.
     Мне запомнился  еще один  эпизод,  который подтверждает  характеристику
Сталина, данную  Лениным в  его  завещании. Много  раз мы вместе со Сталиным
смотрели  различные  кинофильмы.  Однажды  был  просмотрен  фильм  из  жизни
колониальной Англии. Я запомнил его содержание: надо было перевезти какие-то
ценности  из  Индии  в  Англию.  Но  путь,  которым  шли  корабли  из Индии,
контролировался  пиратами.  Тогда  обратились  к одному  известному  пирату,
который сидел в Англии в тюрьме, и предложили ему взяться за это рискованное
дело,  а  взамен что-то  было  ему  обещано. Он согласился, однако  поставил
условие, что он  подберет команду по своему усмотрению из  тех, кто сидит  с
ним в тюрьме. Английское правительство согласилось, он подобрал команду, ему
дали  корабль, он прибыл в Индию, погрузил  ценности, отправился в  обратный
путь и по дороге в  Англию стал уничтожать своих единомышленников. Метод был
такой: намечал жертву и ставил его фотографию к себе на стол. Так постепенно
он  уничтожил  какое-то  количество  этих  бандитов...  Закончился  просмотр
картины, и  Сталин, как обычно,  предложил поехать к нему  на "ближнюю" дачу
поесть. Маленков и Берия сели в одну машину со Сталиным, а мы с Булганиным в
моей машине поехали следом за ними. Приехали на "ближнюю",  сейчас  же пошли
мыть руки и, как всегда, перебрасывались словами. Берия: "Слушай, ты знаешь,
что сказал Сталин,  когда мы ехали: а этот  капитан -- неглупый  парень,  он
соображал, что делал". И стал подбивать  меня, чтобы  я поднял  эту  тему за
столом и  сказал,  что это сущий мерзавец. Я поколебался и  согласился, а за
столом сказал: "Товарищ  Сталин, какой же мерзавец  этот  капитан, ближайших
своих друзей погубил".  Сталин взглянул  на меня и ничего не ответил. Я тоже
прекратил опасный разговор.
     Тут  видна  параллель:  Сталин,  как тот  пират,  составил  себе списки
(фотографии  ему были не нужны) и командовал своим  подручным, чья наступила
очередь. Куда  до него тому  бандиту! Тот "младенец"  уничтожил  десяток или
полтора десятка  человек,  а Сталин-то  уничтожил  сотни  тысяч.  Я не  могу
сказать точно, сколько. Но,  когда  Сталин  умер, в лагерях находилось до 10
млн.  человек. Там,  конечно, были и уголовники, и  наши  военнослужащие  --
бывшие  военнопленные. Огромное число людей,  которое даже и не снилось тому
английскому пирату.
     Сталин называл  себя марксистом-ленинцем,  а допускал  зверства  против
своих единомышленников,  против своих  друзей  пот партии,  дореволюционному
подполью  и  по  славной,  великой  борьбе  за  переустройство  общества  на
социалистических началах. Когда Сталин разоблачал "врагов", я считал, что он
прозорлив,  он видит врагов. А я? Вокруг  меня столько было  врагов, столько
арестовано людей, с  которыми я ежедневно  общался  и  не замечал,  что  они
враги...   Поэтому   у   меня  еще  больше  вызывают  теперь  гнев  все  эти
злоупотребления Сталина. Ведь то  были  честнейшие, преданные люди.  Сколько
погибло и моих друзей, и людей, которых я очень уважал: таких, например, как
Бубнов19,   Антонов-Овсеенко20.  Антонову-Овсеенко  было  поручено   Лениным
арестовать Временное правительство в Зимнем дворце.  Старый большевик Бубнов
был  наркомом  просвещения.  Это  был  замечательный  человек,  доступный  и
простой, мне он  очень  нравился. И вдруг он оказался "врагом народа".  Меня
угнетало, что я относился к нему с уважением и не замечал, что это был враг.
Так неужели я  и сейчас  ошибаюсь, как ошибался тогда, когда казнил  себя за
то, что плохо вижу врагов, а Сталин их видит и чувствует на расстоянии? Нет!
Нельзя  поднимать  убийцу.  Мертвому, конечно,  все равно, но  правда  нужна
будущему поколению, которое тоже может попасть в такое же положение, в каком
оказались мы.  Если  мы будем прощать  ("победителей не судят!"),  то  может
появиться большой  соблазн для лиц, подобных Сталину,  учинить расправу  над
народом, прикрываясь высокими идеями.
     Нашей страной пройден большой путь, многое сделано. И долгое  время все
заслуги приписывались  одному  лицу,  --  Сталину. Сам  же Сталин много  раз
осуждал  такую точку  зрения: это --  эсеровский лозунг,  где на первый план
выдвигаются герои, а масса -- якобы лишь толпа.  Народ  -- вот вечный герой.
Кто  был   вождем,  когда  русский  народ  сражался  против  Наполеоновского
нашествия? Неужели  Александр!? Нет и нет! Может быть,  Кутузов?  Тоже  нет!
Кутузов   был  главнокомандующим.  Но  если  бы  народ  не  поднялся  против
французского  нашествия, никакой Кутузов  и никто другой  не смог  бы спасти
Россию.  Это народ  встал грудью,  положил  тысячи жизней,  но  отстоял свою
Родину.  То  же  и при  нашествии фашистов, которые  пошли против Советского
Союза. Поднялся народ. И несмотря на то, что Сталин уничтожил  лучшие кадры,
обезглавил  Красную Армию,  уничтожил верхушку партийного  и  хозяйственного
руководства, несмотря  на все трудности, которые СССР переживал, несмотря на
то, что  были допущены большие упущения в подготовке армии к войне, народ, а
не Сталин, разгромил врага.
     Да,  лучшие  командные кадры  были  уничтожены,  другие  же  просто  не
выросли, не  было на это времени. Другие командиры были выдвинуты на высокие
посты,  не  обладая опытом и умением управлять большими соединениями.  Кроме
того, армия не была обеспечена вооружением: буквально с первых дней войны не
хватало винтовок,  не было  пулеметов. Это же немыслимое дело! Мы совершенно
справедливо критикуем сейчас Николая II за то, что в 1915  г. армия осталась
без винтовок. А ведь мы начали  войну без  должного количества винтовок. Мне
сказал тогда Маленков, когда я, находясь на Украине, просил винтовки: "Куйте
     штыки,   куйте   пики".   Мы   просили    противотанковые   гранаты   и
противотанковые  ружья.  Он  ответил:  "Делайте  горючую смесь  и  обливайте
вражеские  танки". А потом наши бойцы нередко  не  вражеские  танки обливали
бензином,  а землю поливали своей кровью, устилали ее своими  трупами. Кто в
этом виноват? Чьи тут упущения?
     Побеждал, дескать, Сталин. А поражения чьи, народа? Действительно, есть
старая поговорка: солдаты сдают города, а генералы  их берут. Нет и нет! Это
Сталин допустил много ошибок перед войной: ослабил армию,  руководство нашей
промышленностью, и это вынудило Красную Армию отступать с большими потерями,
оставить  противнику  огромную   территорию.   Фашисты   захватили   житницу
Советского  Союза  с  плотным населением. Но, несмотря  на  все  это,  народ
поднялся, воспрянул духом, перешел в  наступление и разбил агрессора.  Новые
кадры наших полководцев выковались в процессе боев при  отступлении. Но если
бы  были сохранены  кадры,  которые прошли школу Гражданской  войны,  кадры,
которые  закладывали новую индустрию, кадры, которые выковались  в  процессе
построения  хозяйства  на  социалистических  началах  (это  же  неприступная
сила!),  и если бы должным способом были использованы людские и материальные
возможности страны,  то,  конечно,  врагу нечего было и думать  достичь стен
Москвы, занять Северный  Кавказ, дойти до Сталинграда.  Сейчас кое-кто опять
начинает кричать: "Ура Сталину!". Все это уже было, и слишком большой кровью
заплачено нами за эти "Ура!".
     Если сейчас  не  осудить  те злоупотребления, если  не проанализировать
наши  ошибки,  то возникнет опасность, что история может повториться.  Народ
должен  знать все и о своих победах, и о своих поражениях. Он  должен  знать
своих героев и должен знать  причины поражений. А причины --  это сталинский
деспотизм, злоупотребление властью, тот  Сталин, который нетерпимо относился
к людям, к руководителям  партии, к своим  же товарищам, с которыми когда-то
вместе работал  под руководством Ленина. А когда эти люди стали претендовать
на коллективное  руководство и высказывать свое мнение, он их сперва  сделал
политическими врагами, а потом просто начал казнить.
     Я считаю,  что XX  и  XXII съезды партии  приняли  абсолютно правильные
решения, и как бы кто-то ни хотел приуменьшить или  загладить их,  ничего из
этого  не выйдет. Никто не сможет протащить  идею, что  Сталин  ни в  чем не
повинен, а если  повинен, то  это не преступление,  а ошибки,  совершенные в
процессе перехода от одной  формы  общественного уклада к другой. Нет и нет!
Ни  один  настоящий коммунист  не  станет  на сторону убийцы  своего народа.
Поступить так--это значит подбадривать тех, кто  мог  бы  это повторить, что
вообще-то не исключено. Это станет возможным, если не проявить бдительности.
     1 ЧУДОВ М.С. (1893-1937) -- из крестьян, рабочий, член РСДРП с 1913 г.,
занимал  с  1918  г.  ряд ответственных  советских  и  партийных  постов,  в
1928-1936 гг. 2-й секретарь Ленинградского обкома ВКП(б),  член ЦК ВКП(б), с
1925 г., член ВЦИК и ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     2  НИКОЛАЕВ Л.В.  (1904-1934)  --  член  РКП(б) с  1924  г., инструктор
Ленинградского  обкома партии и  Ленинградского института истории  ВКП(б), в
апреле  1934  г.  уволен  оттуда,  оставался  безработным,  в  декабре   был
расстрелян.
     3  Осенью 1952 г., когда состоялся XIX съезд  партии,  Г.М.Маленков был
секретарем ее ЦК.
     4  Речь  идет  о  событиях  1919  г.,  когда  Киров  был  председателем
Временного военно-революционного комитета Астраханского края, где в то время
существовала острая военно-политическая  обстановка, а 11-я Отдельная армия,
членом  Реввоенсовета и начальником политотдела которой  был Киров, неудачно
действовала против войск А.И.Деникина на астраханском направлении.
     5 ШВЕРНИК Н.М. (1888-1970) --  рабочий, член РСДРП с 1905  г., участник
трех  российских  революций,  после  1917 г.  был комиссаром и  чрезвычайным
уполномоченным на фронтах Гражданской войны, потом на  профсоюзной работе, с
1923 г.  нарком рабоче-крестьянской  инспекции РСФСР,  с  1925  г. секретарь
Ленинградского  обкома ВКП(б), с 1926  г. секретарь  ЦК  ВКП(б),  с  1927 г.
секретарь Уральского  обкома ВКП(б),  с 1929 г.  председатель  ЦК  профсоюза
металлистов, в 1930-1944 гг. первый секретарь (в 1953-1956 гг. председатель)
ВЦСПС,  с  1944  г.  первый  заместитель  Председателя  и  в  1946-1953  гг.
Председатель Президиума Верховного Совета СССР, в 1956-1962 гг. председатель
Парткомиссии при ЦК  КПСС;  член  ЦК  партии с 1925  года, кандидат  в члены
Политбюро ЦК  ВКП(б)  в 1939-1952 гг.,  член Президиума ЦК КПСС в  1957-1966
годах.
     6 ШАТУНОВСКАЯ О.Г. (1901-1991)--член РСДРП  с 1916 г., в 20-е годы вела
активную  комсомольскую  и  партийную  деятельность, в 30-е годы работала до
ареста   в   аппарате   Московского  комитета   ВКП(б)   и  была  секретарем
объединенного парткома.
     7 СНЕГОВ А.В. (1891-1938)  -- член  РСДРП с 1917  г., позднее известный
партработник  и  активный  партийный  публицист,   с  1931   г.   член  бюро
Закавказского  крайкома  ВКП(б), затем на  партийной  и  советской работе  в
Сибири и на Украине, в Куйбышеве и Мурманске. Репрессирован,  реабилитирован
посмертно.
     8 ЯГОДА  Г.Г.--член РСДРП  с 1907  г., после 1917  г.  работал  военным
инспектором  и в  коллегии Наркомвнешторга,  с  1920 г. --  в ВЧК, с 1924 г.
заместитель  председателя  ОГПУ,  в 1934-1936 гг. нарком внутренних  дел и в
1934-1937   гг.  нарком   связи   СССР,  с  1935  г.   генеральный  комиссар
государственной безопасности 1 ранга, член ЦК ВКП(б) с 1934 года. Расстрелян
после открытого судебного процесса.
     9  МЕДВЕДЬ  Ф.Д.--член РСДРП  с 1907  г.,  после  1917  г.  занимал ряд
должностей  в  ВЧК  --  ОГПУ, один  из  организаторов  трудовых  лагерей  на
строительстве   Беломорско-Балтийского   канала,  возглавлял   Ленинградское
областное управление ОГПУ.
     10 ШЕБОЛДАЕВ Б.П. (1895-1937) -- сын врача, член РСДРП с 1914 г., после
1917 г на военной  работе, с  1920  г. на партийной  работе, с 1923 г.  зав.
отделом  ЦК  КП(б)  Туркменистана,  секретарь  Царицынского  губкома РКП(б),
сотрудник  аппарата ЦК  ВКП(б), в  1928-1937  гг. секретарь  Нижневолжского,
Северо-Кавказского и Азово-Черноморского краевых комитетов и Курского обкома
ВКП(б), член ЦК ВКП(б) с 1930 года. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     11 АНДРЕАСЯН Н.В.
     12 ТУХАЧЕВСКИЙ М.Н. (1893-1937) -- из дворян, член РКП(б) с 1918 г., до
1917  г. царский офицер, с 1918  г.  в Красной Армии, до 1921 г.  командовал
1-й, 8-й, 5-й и 7-й армиями и войсками  Восточного, Кавказского и  Западного
фронтов, далее начальник Военной академии, ком. войсками Западного  ВО, пом.
начальника  и  начальник   Штаба  РККА,  ком.  войсками  Ленинградского  ВО,
заместитель председателя Реввоенсовета СССР, начальник вооружений РККА, зам.
и  1-й зам. Наркома обороны  СССР,  начальник  управления  боевой подготовки
РККА, Маршал Советского Союза с 1935 года. Перед репрессированием командовал
войсками Приволжского военного округа. Реабилитирован посмертно.
     13 ВАРЕЙКИС И.М. (1894-1939)--рабочий, член РСДРП с 1913 г., после 1917
г. на  ответственных  советских и партийных должностях, с  1923 г. секретарь
Киевского губкома КП(б)У и  Среднеазиатского ЦК ВКП(б),  зав. отделом печати
ЦК партии, первый  секретарь Саратовского губкома. Центральночерноземного  и
Воронежского обкомов. Сталинградского и Дальневосточного крайкомов ВКП(б), с
1930 г. член ЦК ВКП(б), член ВЦИК и ЦИК СССР. Репрессирован,  реабилитирован
посмертно.
     14 ПЯТНИЦКИЙ И.А.  (1882-1938) -- сын столяра, член  РСДРП с  1888  г.,
один   из   активнейших   партработников-ленинцев,   входил   в  руководство
вооруженным  восстанием 1917 г. в  Москве, затем на профсоюзной и  советской
работе, в 1920 г. секретарь  Московского комитета  РКП(б), с 1921 г. занимал
высокие посты  в Коминтерне, с  1935 г. в  аппарате ЦК  ВКП(б),  член  ЦКК в
1924-1927  гг.,  член ЦК ВКП(б)  с 1927 года. Репрессирован,  реабилитирован
посмертно.
     15  ПЕТЕРС Я.Х. (1886-1938) -- из крестьян, рабочий,  член РСДРП с 1904
г.  и  член  Британской  социалистической партии  с 1909 г., после  1917  г.
занимал  ответственные   посты  в  ВЧК   (Петроград,  Москва,  Киев,   Тула,
Туркестан), с 1923 г. член коллегии ОГПУ, член ЦКК  в  1923-1934  гг., затем
член КПК при ЦК ВКП(б). Контрольную партийную комиссию Московской области он
возглавлял в 1930-1934 годах. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     16 РУДЗУТАК Я.Э. (1887-1938)-- из  крестьян, рабочий, член РСДРП с 1905
г., участник трех  российских революций, с 1917  г. председатель Московского
совнархоза, Центротекстиля, ЦК профсоюза транспортных рабочих, Туркестанской
комиссии ВЦИК и Туркестанского  бюро РКП(б),  Средзбюро ЦК РКП(б), с 1923 г.
секретарь ЦК партии, с 1924 г.  нарком путей сообщения СССР, в 1926-1937 гг.
заместитель   Председателя   Совнаркома  и  СТО  СССР,  с  1931   г.  нарком
рабоче-крестьянской инспекции СССР, с 1920 г. член ЦК
     партии, член Политбюро в 1926-1932 гг.  и кандидат в члены Политбюро ЦК
ВКП(б) в 1923-1926 и с 1934 г., член ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован
посмертно.
     17 МЕЖЛАУК В.И. (1893-1938)  -- сын  учителя,  участник  революционного
движения с  1907 г.,  член РСДРП с 1917  г.,  затем на различных  советских,
партийных и военных постах, с 1924 г.  заместитель председателя ВСНХ СССР, с
1931 г. 1-й  заместитель председателя  Госплана СССР, с 1934 г.  заместитель
Председателя Совнаркома СССР и председатель Госплана,  член ЦК ВКП(б) с 1934
г.,   член   ЦИК   СССР.   Перед  репрессированием  был   наркомом   тяжелой
промышленности СССР.  Реабилитирован посмертно. Хрущев был хорошо  знаком  с
его братом И.И.Межлауком (1891-1938), который в начале 20-х годов возглавлял
"Югосталь", а впоследствии тоже был безвинно репрессирован.
     18  НОВОТНЫЙ А. (1904-1975) -- член КП Чехословакии с 1921 г., член  ее
ЦК с 1946 г., первый секретарь ЦК КП Чехословакии в 1953-1968 гг., президент
Чехословакии в 1957-1968 годах.
     19  БУБНОВ  А.С.  (1884-1938)--сын чиновника,  член РСДРП  с  1903  г.,
участник  трех российских  революций,  один  из  руководителей  Октябрьского
вооруженного  восстания   1917  г.  в  Петрограде,  затем  на  ответственных
советских,  партийных  и военных  постах  на  Дону,  Украине, в  Москве,  на
Северном  Кавказе,  в  1922-1923  гг.  заведовал  Агитпропом  ЦК  РКП(б),  в
1924-1929 гг. начальник Политуправления РККА, в 1925 г. секретарь ЦК РКП(б),
в 1929-1937 гг. нарком просвещения РСФСР; член ЦК партии в 1917 и с 1924 г.,
член ВЦИК и ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     20 АНТОНОВ-ОВСЕЕНКО  В.А. (1883-1939) -- сын офицера, член РСДРП с 1903
г., активнейший  участник  Октябрьского  вооруженного  восстания  1917  г. в
Петрограде, затем член 1-го  советского  правительства, руководитель  боевых
операций  на   Украине  и   против   "антоновщины",  с  1922  г.   начальник
Политуправления  Реввоенсовета СССР,  в  1924-1934  гг.  на  дипломатической
работе,  с 1934  г. прокурор  РСФСР, с 1936  г.  генеральный  консул  СССР в
республиканской Испании. Репрессирован, реабилитирован посмертно.


НЕКОТОРЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ УБИЙСТВА КИРОВА

     После гибели Кирова  Сталин взвалил  Ленинградскую  парторганизацию  на
Жданова1. Жданов на XVII съезде ВКП(б)  был избран секретарем ЦК, а до этого
работал в г.  Горьком2. С ним я  был лучше знаком, чем с Кировым. Помню нашу
первую встречу. Мы соревновались раньше с Нижегородским краем. И теперь наша
делегация на съезде пригласила  в гости Горьковскую делегацию. Не помню, где
мы собрались.  Жданов был веселым человеком. Тогда  он  у нас выпил и еще до
этого выпил. Одним словом,
     вышел на  подмостки и растянул двухрядную  гармонь. Он неплохо играл на
гармони  и  на рояле.  Мне  это  нравилось.  Каганович  же  о  нем отзывался
презрительно: "Гармонист". Но я не видел в этом ничего предосудительного.  Я
сам когда-то в молодости пытался учиться такой игре, и  у меня была гармонь.
Однако я никогда не играл хорошо, а он играл хорошо. Уже после, когда Жданов
стал вращаться в  среде  Политбюро, было видно, что Сталин  к нему относится
очень  внимательно. Тут брюзжание Кагановича в адрес  Жданова усилилось;  он
часто  ехидно говорил: "Здесь и не  требуется большого умения работать, надо
иметь хорошо  подвешенный  язык,  уметь хорошо  рассказывать  анекдоты, петь
частушки, и можно жить на свете".
     Признаться,  когда  я  пригляделся   к   Жданову   поближе,  в  рабочей
обстановке, стал соглашаться с Кагановичем. Действительно, когда мы бывали у
Сталина  (в это время  Сталин уже  стал  пить и  спаивать других,  Жданов же
страдал такой слабостью), то, бывало,  он бренчит на рояле и  поет, а Сталин
ему подпевает. Эти песенки  можно  было петь  только  у Сталина, потому  что
нигде  в другом  месте повторить их  было нельзя.  Их могли лишь  крючники в
кабаках  петь, а  больше никто.  Свидетелем  подобного времяпрепровождения я
бывал неоднократно.
     Потом  вдруг  все перевернулось.  Сталин резко отвернулся  от Жданова и
теперь не  терпел его. В последние дни жизни  Жданова  мне просто жалко было
его.  Он был  по-своему человек обаятельный,  и я  питал к нему определенное
уважение. Уже перед  смертью,  когда  он уезжал  в отпуск, он позвонил  мне:
"Жалею, что  мы с вами не встретились. Я  так хотел вам рассказать  кое-что,
вот  приеду и расскажу".  Незадолго до его смерти я зашел к нему, и он много
говорил, в  частности  о  РСФСР: "Знаете, Российская  Федерация (тут  я  ему
вполне  сочувствовал)  --такая  несчастная,  в  таком она положении!  Вот на
Украине  вы  имели ЦК, собирали совещания, заседания, пленумы.  А  здесь,  в
России,  ничего этого нет. Люди  в разброде,  никто их не собирает, никто не
обобщает их опыт. Надо создать Российское  бюро ЦК ВКП(б)". Я  отвечал: "Оно
ведь было  когда-то, Андрей Андреевич Андреев3 (А.А., как мы все  его звали)
был его председателем".  Я  поддерживал  его  тут всей  душой.  Потом Жданов
поднял этот вопрос и перед Сталиным.
     А  когда  Жданов  умер, это дело  завертелось.  Видимо, Жданов дал  ему
толчок. Но кончилось все расстрелом ленинградцев как "националистов". Однако
никакого там национализма  не было, была же действительная партийная работа,
ставился вопрос
     о судьбе  Российской Федерации,  об улучшении деятельности  РСФСР. И  в
результате погибли люди, абсолютно невиновные.
     Жданов был умным человеком. У него было некоторое ехидство с хитринкой.
Он мог  тонко подметить твой промах, подпустить иронию.  С  другой  стороны,
чисто внешне, на всех пленумах он сидел с карандашом и записывал. Люди могли
подумать: как  внимательно слушает  Жданов все на пленуме,  записывает  все,
чтобы ничего  не пропустить.  А  записывал он чьи-то неудачные обороты речи,
потом приходил к Сталину и повторял их. Например, много смеха у всех вызвало
выступление  Юсупова4. Кроме  того,  Жданов  действительно  был  музыкальным
человеком.  Оказывается,  он когда-то учился  музыке у  Александрова5,  отца
нынешнего  руководителя военного  ансамбля6.  Тот у  них  в  среднем учебном
заведении преподавал музыку. Жданов учился в Мариуполе и там окончил среднее
учебное заведение.
     Много   толков   вызывает   имя  Жданова   в   связи   с  послевоенными
постановлениями ЦК ВКП(б) по поводу журналов "Звезда" и "Ленинград"  и оперы
Мурадели "Великая дружба". Относительно них я думаю,  что  Жданов был просто
назначенный докладчик: что  ему ведено было сказать, то  он и сказал. Как он
сам думал, трудно выяснить.  Может быть, именно так,  как он выступал, но  я
сомневаюсь  в  этом.  Скорее всего, нет. В  то время Жданов был в абсолютной
опале. Отношение к нему  изменилось  во  время войны.  А  почему он все-таки
попал у Сталина в немилость?
     "Наверху" сложилось такое  впечатление (насколько оно было обоснованно,
мне сейчас  трудно судить), что он вроде бездельника,  не  рвется  к делу. В
какой-то  степени это все отмечали. На  любое заседание в ЦК  партии  он мог
прийти спустя два или  три часа, а мог и совсем не прийти.  Одним словом, он
был  не  такой, как, например, Каганович. Тот  всегда найдет себе  дело, ему
всегда  некогда.  А этот спокоен: если ему  поручат вопрос, он сделает, а не
поручат, так и не надо. Такое впечатление сложилось и у Сталина, и у других,
кто  знал Жданова. Лично мне трудно высказаться по этому вопросу. Я особенно
близко  с ним  никогда не  работал,  поэтому  мне  трудно  говорить. А так в
остальном он был очень обаятельный человек.
     Когда меня на Украину послали,  а  его раньше -- в Ленинград, то с 1935
г. мы порой встречались, иной  раз и мнениями  обменивались. Однажды он меня
спрашивает: "Вам удается ездить по заводам и как часто?". Говорю: "Не так уж
часто, но выезжаю". "Да, -- продолжает, -- я вот тоже выезжаю. Расскажу вам,
как это
     иногда  бывает. Как-то поехал я на один завод. Мне  все там показывают,
рассказывают.  Посмотрел я то,  что  мог,  распрощался  со всеми,  кто  меня
сопровождал, и  поехал на другой завод. Приехал. Там мне тоже все показывают
и рассказывают. Я попрощался, а это--те же самые люди, которые мне на первом
заводе  рассказывали и  показывали. Потом,  для "проверки", на третий  завод
поехал.  И там  все повторилось".  Я говорю: "У  меня это тоже  бывало.  Это
"выбрасывают" охрану, и  она нас окружает, а мы ее не знаем и жмем руки, как
заводским".  Жданов  рассказывал это  с  такой,  знаете, улыбкой,  в  своем,
Ждановском стиле.
     Бывало и другое.  Как-то,  уже  после войны (меня в тот раз  не  было),
когда все обедали у Сталина, то дообедались до такой степени, что Жданов уже
не мог идти. Захотел  он, как это раньше случалось, заночевать у Сталина. Не
тут-то  было.  Сталин ему говорит: "У вас  есть своя квартира".  И буквально
выпроводил его. Об этом мне  рассказал Маленков.  Но  Маленков рассказывал в
другом свете, считая, что Сталин прав. А мне было жалко человека. Ведь споил
его  Сталин.  Ну пусть бы  поспал человек. А  он его  выпроводил. В общем-то
Жданов не завоевал положения очень  крупного  государственного деятеля.  Так
полагали все люди, которые его близко знали.
     Через некоторое  время после смерти Кирова нас потрясло очередное новое
событие: раскрытие  заговора, суд и казнь Тухачевского  с  группой военных7.
Маршал Егоров8 (его  самого потом судили)  был тогда в составе суда.  Думаю,
что  из состава суда сейчас остался в живых только  маршал Буденный9.  Арест
Тухачевского я очень переживал. Но  лучше всех из осужденных я знал Якира10.
В  Гражданскую  войну мы  не  встречались,  однако я часто  имел с  ним дело
позднее, когда он стал помощником командующего войсками Украины и  Крыма.  А
когда я работал в 1928 г. в  Киеве, там состоялись большие военные  маневры.
Это были грандиозные маневры: действия войск, затем приемы, беседы, доклады.
Всем руководил Ворошилов. Был там и Якир.
     О  Ворошилове  тогда  военные были  очень  невысокого  мнения. Они  его
формально принимали, но все считали себя выше него. Так оно, видимо, и было.
Вот и в 1928 г.  там была  только парадность.  Ворошилов, когда он уже потом
узнал, что я в то время в  Киеве работал заворгом, то  рассказывал,  как его
там   цветами  забросали.   Это,  конечно,   имеет  большое   значение   для
обороноспособности страны, но все же не главное.
     Перед  своим арестом Якир был у меня  на даче.  Я жил  в  Огарево,  под
Москвой,  в  бывшей  усадьбе московского генерал-губернатора,  царского дяди
великого   князя  Сергея.   Там  жили  тогда  секретари   горкома  партии  и
председатель  облисполкома.  Мы  скромно занимали  там  (Каганович все  меня
выгонял в основное здание) свитский дом, где жила прежде княжеская  прислуга
и размещалась церковь. Я занимал часть второго этажа, а внизу жил  Булганин.
Во  второй  половине наверху жил  секретарь горкома Кульков11,  а  внизу  --
председатель  облисполкома Филатов12.  В доме для  дворни отдыхали секретари
райкомов, там было  что-то  типа  однодневного  дома отдыха.  Там  жил среди
других и  Семен Захарович  Корытный13. Корытный работал секретарем одного из
московских райкомов.  Он  был у  меня  заворгом, когда  я был  секретарем на
Красной  Пресне, потом он стал секретарем райкома  на Красной Пресне,  затем
секретарем Ленинского райкома партии.
     Корытный  --  еврей, дельный  человек, хороший  организатор  и  хороший
оратор.  Он  был женат  на сестре  Якира.  Сестра  тоже  хороший,  партийный
человек.  Она  прошла  с  Якиром  весь  путь  в Гражданскую войну, была  там
политработником. Якир приехал в Огареве к сестре, и мы с ним долго ходили по
парку,  беседовали.  Он  был  приятный  человек...  Потом его арестовали.  Я
волновался. Во-первых,  мне  было  его жалко. Во-вторых, тут  могли  и  меня
потянуть:  мол,  всего  за  несколько часов  до  ареста  Якир был у Хрущева,
заходил к нему ночью, и они ходили и все о чем-то говорили.
     С  Тухачевским я не был  близко знаком, но  относился к  нему  всегда с
уважением. Как-то  незадолго до ареста (я не знаю, почему) он позвонил мне и
говорит:  "Товарищ  Хрущев,  разрешите мне прислать к  вам  скульптора?".  Я
спрашиваю:  "Зачем?". А он очень увлекался ваянием и вообще любил искусство.
"Да ведь  все равно какой-нибудь скульптор  с вас  будет  делать  портрет  и
черт-те  что  сделает, а  я  пришлю  вам  хорошего". --  "Я вас очень прошу,
товарищ Тухачевский, чтобы вы мне больше об этом не  говорили". На этом дело
и кончилось. Потом, когда  сообщили о судебном процессе, я думал:  "Черт его
знает, почему  он мне это предложил? Не вербовал ли он меня?". И ругал себя:
"Как хорошо я к нему относился! Какое же я г., ничего не видел, а вот Сталин
увидел".
     После  этого  стала  разматываться  вся  эта  штука.  Сначала  потянули
военных, а когда начали  таскать  секретарей и членов ЦК, тогда просто жутко
стало: что же такое получается, как же это так проросли все эти чужие корни?
Они опутали весь организм партии, всю страну. Это что-то такое ракообразное,
страшное.
     А  вот Сталин знал этих людей, он арестовывал и наркомов... Арестовали,
в частности,  Антипова14,  наркомпочтеля;  старый революционер, петербуржец,
известный человек. С этим арестом у меня связаны особые воспоминания. Сталин
тут пошутил надо мной, а шутка такая была, что поседеть можно. Мне позвонили
от Сталина и сказали, чтобы я немедленно ехал в Кремль, там гуляет Сам, и он
вызывает вас. Приехал я в Кремль и вижу: гуляет Сталин с  Молотовым. Тогда в
Кремле только  что  парк  сделали, дорожки проложили. Подошел  к Сталину. Он
смотрит на меня и говорит: "На вас дает показания Антипов".
     Я тогда  еще не знал,  что  Антипов  уже  арестован, и сказал,  что  ни
Антипов, ни кто-либо другой не могут на меня дать  никаких показаний, потому
что нечего  давать.  Сталин тут же перешел к другому вопросу, по которому он
меня  и  вызывал...  Таким образом,  это  была  психологическая  провокация.
Видимо, Сталин  придавал  ей  определенное  значение.  Для  чего же  он  так
спрашивал?  Вероятно, следил,  как  поведет  себя человек,  и этим  способом
определял, является тот преступником или нет.  Знаете,  даже честный человек
может быть сбит с толку, как-то дрогнуть, когда отвечает вождю партии, и тем
самым создать впечатление у того, кто добивается, будто он тоже замешан. Это
-- нечестная, неправильная и недопустимая форма узнавания правды,  ну просто
нетерпимая. Тем более среди членов Коммунистической партии.
     Такая  тогда сложилась  обстановка.  Людей буквально хватали  и  тащили
резать.  Люди  тонули  бесследно,  как  в  океане.  Когда  начались   аресты
руководителей  партии, профсоюзов, военных товарищей,  директоров заводов  и
фабрик,  у меня лично  были арестованы  два моих  помощника.  Один  из  них,
Рабинович15,  занимался общими вопросами, а другой, Финкель16, строительными
делами.  Оба  -- исключительно  честные  и порядочные  люди. Я никак не  мог
допустить даже мысли, что эти двое,  Рабинович и  Финкель, которых я отлично
знал,   могут  быть  действительно  "врагами   народа".  Но  на  всех,  кого
арестовывали, давались "фактические материалы",  и  я не имел возможности их
опровергнуть, а только сам себя тогда ругал за то, что дал  себя  одурачить:
близкие мне люди оказались врагами народа!
     Потом  начались аресты секретарей  московских  райкомов,  городского  и
областного  комитетов партии. Был  арестован,  как я уже упомянул, Корытный,
которого я  знал  еще по  Киеву. Потом  он учился в Москве и, окончив  курсы
марксизма-ленинизма, работал  со  мной, а после того, как побывал секретарем
райкома на
     Красной Пресне  и Ленинского, был избран одним из секретарей городского
партийного  комитета.  Это был человек, проверенный Гражданской войной, но и
его арестовали.  Как его взяли? Он заболел, и его  положили  в  больницу.  Я
поехал  туда навестить  его,  побыл там, повидал его, а  на  следующий  день
узнал, что он арестован. Его арестовали прямо  в больнице, и его  жену тоже,
сестру Якира. В этом случае у меня нашлось еще какое-то объяснение. Хотя я и
считал  Корытного честнейшим,  безупречным человеком, но раз  Якир  оказался
изменником, предателем и агентом фашистов,  а тот был его ближайшим  другом,
то Якир мог оказать на него свое влияние. Значит, возможно, я ошибался и зря
доверял этому человеку.
     Еще один из  секретарей горкома.  Кульков, московский пролетарий,  член
партии  с  1916 г.,  не блиставший особыми качествами, но вполне  честный  и
надежный человек, тоже оказался арестованным. Одним  словом, почти все люди,
которые работали  рядом  со мной, были  арестованы.  Надеюсь, понятно, каким
было мое  самочувствие. Со мной тогда  работал еще Марголин, член  партии  с
1912 или с 1914 года. Они вместе с Кагановичем были когда-то в революционном
подполье. Я  его  знал тоже по  Киеву. Когда  я  работал заворгом  окружного
комитета, Марголин являлся одним из секретарей райкомов, после этого работал
секретарем  Мелитопольского  окружкома, потом учился со  мной в Промышленной
академии. Он остался секретарем Бауманского райкома партии, когда я  перешел
оттуда  на Красную  Пресню.  Когда же я  стал  первым секретарем Московского
горкома,  его избрали вторым, а затем,  после арестов в Днепропетровске, его
выдвинули  туда секретарем окружного  комитета партии. Там его и арестовали.
Марголин  тоже  был  человеком  проверенным  и  хорошо  известным,  особенно
Кагановичу.  Он  считался его  другом,  и  они  неоднократно встречались  на
квартире у Кагановича. Я просто не мог допустить мысли, что Марголин -- враг
народа.
     Развернувшиеся аресты безупречных людей, известных и пользующихся общим
доверием, создавали в партии  очень  тяжелую обстановку.  Сейчас мне  трудно
вспомнить  всех, кого тогда  арестовали. Для этого нужно просмотреть архивы,
изучить материалы. Наверное, историки займутся  этим делом  и приведут все в
порядок.  Считаю, что, видимо, целых три поколения  партийных  руководителей
были  арестованы; то  есть то,  которое было  ранее  в руководстве,  второе,
выдвинутое, и третье, тоже выдвинутое. Это огромное количество людей!
     Среди других был арестован мой хороший приятель Симочкин.
     Я с  ним  учился еще  на рабфаке  в  Донецке. Сам он енакиевский шахтер
Рыковской шахты17, участник Гражданской войны, комиссар полка, был награжден
орденом Красного Знамени, после рабфака учился на курсах марксизма-ленинизма
и работал секретарем  райкома партии  в  Москве. Раз  Сталин  звонит  мне  и
говорит:"Мы Симочкина  у  вас  возьмем  (Сталин  его  знал)  и  выдвинем  на
областную работу".  И  он был выдвинут в Иваново-Вознесенск, но очень скоро,
не  больше месяца  проработав там, был арестован  и  расстрелян18.  Это меня
потрясло: "Как  же  так,  Симочкин  -- враг народа?  Зачем  ему  нужно  было
становиться врагом народа, когда  он  сам -- часть этого народа?". А  спустя
какое-то время  Сталин сказал мне, что Симочкин погиб зря, невинно, и тут же
обругал  Жукова, начальника областного управления НКВД, сказав, что это  тот
сделал  и  что  этого  Жукова,  в  свою  очередь,   арестовали,  осудили   и
расстреляли.  Как  это  могло произойти? Симочкин занимал  такое  положение,
пользовался доверием, а  какой-то малоизвестный Жуков  сумел создать на него
ложное  дело и арестовать  его. Где же  надзор,  прокуратура и  прочее?  Это
свидетельствует о том,  какие порядки существовали в  партии  (если их можно
назвать порядками): отсутствие всяких норм защиты личности члена партии.
     Возвращусь  к Якиру.  Он работал на Украине, я встречался с ним  в 20-е
годы  на партийных республиканских конференциях и съездах. В 1928--1929 гг.,
когда я работал в  Киеве,  наши военные уделяли Киеву большое внимание: Киев
фактически являлся  пограничным  городом.  Польские  руководители  не  могли
примириться  с  тем, что  Киев  не входит в состав Польского государства (не
говоря  уже  о других  городах  Украины,  лежавших  западнее). Якир  не  раз
знакомился с партработой в  Киеве, проводил  окружные военные маневры, ездил
по гарнизонам. Я был в  то время заместителем секретаря Киевского  окружного
комитета партии, а  помощником  командующего  войсками Украинского  военного
округа  был  замечательный человек -- Иван Наумович Дубовой19.  Он выделялся
рыжей  красивой бородой. Отец  его -- старый большевик с подпольным  стажем,
рабочий  Донбасса.  Иван Наумович  прошел  Гражданскую  войну,  был у  Щорса
заместителем  командующего  дивизией, а  когда  Щорса  убили,  командование,
по-моему, принял  Дубовой. Это  был  проверенный и  уважаемый нами  человек.
Сотрудником Политуправления в округе был Векличев. Сам из бывших рабочих, он
стал военным профессионалом,  комиссаром в Украинском военном округе.  Таким
образом, я всегда имел  возможность общаться с  военными.  И  вдруг  Якир --
предатель,
     Якир  --  враг  народа!  Раньше  Сталин  очень  уважал  Якира. У  Якира
хранилась записка, где Сталин  хвалил  личные  качества Якира, а ведь Сталин
был весьма скуп на письменные похвалы.
     Я  относился с большим уважением  и  к Тухачевскому, но близок с ним не
был. Иногда в служебном порядке мы с ним встречались или перезванивались. Он
приглашал меня посмотреть военную технику. Именно  с  ним  я впервые в жизни
увидел ковшовый ленточный  экскаватор.  Я считал,  что  Тухачевский является
душой Красной  Армии. Если  кто и занимался Вооруженными  Силами со  знанием
дела,   так  это   Тухачевский  и   Гамарник20,  который  был  тогда  первым
заместителем наркома и ведал хозяйственными делами и военным строительством.
Рассказывали, что выбор  места строительства для г. Комсомольска принадлежал
Гамарнику.  Он, приехав  с Дальнего  Востока как  секретарь Дальневосточного
крайкома партии, доложил  Сталину, что надо  создавать там  базу  на  случай
войны с Японией. Япония  тогда вела себя нагло в отношении Советского Союза,
провоцировала  нас на драку.  Председателем крайисполкома на Дальнем Востоке
был Гуценко (тоже погиб от  руки Сталина). К нему  пришел  на прием японский
консул  и в беседе заявил: "Что же вы -- и  сами  просто  сидите, ничего  не
делаете на Дальнем Востоке и нам  не  даете?  Пора вам и честь  знать".  Вот
такую, знаете  ли,  грубость  сказал. Так  что  Сталин с  большим  вниманием
отнесся  к  предложению Гамарника, и  вскоре начали строить  Комсомольск,  а
также большие промышленные предприятия с тем,  чтобы укрепить Дальний Восток
и отбить охоту у японцев зариться на наши дальневосточные земли.
     И  вдруг Якир  и  вся эта группа --  враги  народа? Тогда  еще  не было
сомнении насчет того, что  они  могут  оказаться  жертвами  клеветы. Суд был
составлен из авторитетных людей, председателем суда был маршал Егоров. Потом
и Егоров пал  жертвой этого  же произвола. Но тогда у  нас ничто не вызывало
сомнений. Единственным человеком из тех, кого я знал, высказавший сомнение в
виновности  Якира, был академик архитектуры Щусев21. Как мне потом доложили,
он, выступив  на  собрании архитекторов,  сказал, что хорошо знал Якира  и с
большим уважением относился к нему. Щусев был замечательным человеком. Мы же
в  то  время  к  нему  относились  настороженно, считали,  что  это  человек
прошлого, что он строил только церкви, был принят  царем Николаем II. Он был
острым на язык, говорил всегда, что думал, а ведь не всегда это импонировало
людям того времени и их настроениям. Вот и в данном случае он сказал, что он
сам
     из Кишинева и знавал  дядю  Якира, врача  и очень уважаемого господина.
Поэтому не может допустить, чтобы оказался злодеем или каким-то преступником
его племянник. И он не подал своего голоса в осуждение Якира.
     Все это было  доложено Сталину,  но Сталин сдержался, и ничего  не было
предпринято  против Щусева. Я не говорю, конечно, что Щусев был прорицателем
и видел, что обвинение несостоятельно. Это простое совпадение, но для Щусева
-- приятное совпадение. Я потом сблизился  с Алексеем Викторовичем  Щусевым,
когда  вновь  работал  на Украине.  Он  неоднократно  приезжал в Киев,  и  я
беседовал  с  ним.  Помню,  как-то весной,  когда  еще  было холодно,  чтобы
купаться,   бродил   он  по  Киеву,   а  потом  я   беседовал   с  ним:  "Ну
как,--говорю,--Алексей Викторович, дела?".  "Да, вот, ходил,  смотрел  Киев.
Прекрасный город, прекрасный". "А куда же вы ходили?". "Я поехал на Труханов
остров, взял лодочку, разделся там на песочке и грелся. Потом пошел откушать
пирожков на базаре".
     Тогда я, конечно,  негодовал  и  клеймил  всех этих изменников.  Сейчас
самое выгодное  было  бы  сказать:  "В глубине души я им сочувствовал". Нет,
наоборот, я  и  душой  им не сочувствовал, а был в  глубине души раздражен и
негодовал на них, потому что Сталин (тогда мы были убеждены в этом) не может
ошибаться! Не помню сейчас точно, как продолжались  дальнейшие  аресты.  Они
сопровождались казнями. Это нигде не объяснялось и не объявлялось, и поэтому
мы многого даже  не знали. Нас информировали, что такие-то  люди сосланы или
осуждены на такие-то сроки заключения.
     Однако  Московская  партийная  организация,  областная   и   городская,
продолжала  свою  деятельность,  усиленно  работала над сплочением людей для
выполнения решений  по строительству  в Москве и  Московской области.  Когда
аресты  велись уже в  широком  плане, нас информировали иной  раз об  аресте
каких-то  крупных  людей,  что  вот такой-то  оказался  врагом народа.  А мы
информировали  районные  партийные  организации, первичные  парторганизации,
комсомол и общественные организации. Все эти данные мы принимали с искренним
возмущением, осуждали арестованных.  Ведь если  те были  арестованы, значит,
они были  разоблачены в своей провокаторской и  подрывной деятельности? Были
пущены в ход все эпитеты, осуждающие и клеймящие позором таких лиц.
     У нас в Москве  был секретарем  обкома  комсомола  (не помню сейчас его
фамилию) очень нравившийся мне парень, молодой,
     задорный, с энтузиазмом. Человек был, что называется,  на своем месте и
по образованию,  и по подготовке, да и характер был хороший. И вдруг однажды
утром,  когда  я  пришел на работу,  мне сказали, что  этот секретарь обкома
комсомола  поехал  на охоту и там  застрелился.  Я очень сожалел о событии и
сейчас  же  позвонил  Сталину,  сообщил,  что  вот  такое  у  нас  случилось
несчастье, такой хороший парень, секретарь обкома комсомола, застрелился. Он
спокойно  мне ответил: "А, застрелился.  Это  нам  понятно.  Он  застрелился
потому,  что  мы арестовали  Косарева22  (первый секретарь  ЦК  ВЛКСМ), да и
другие его дружки арестованы".
     Я был  поражен. Во-первых, Косарев  был  для меня человеком, который не
вызывал   никаких  сомнений.  Парень  из  рабочей  семьи,   сам  рабочий,  и
вдруг--враг народа? Как же это может быть, как мог он стать врагом народа? И
опять  не  возникало  недоверия.  Если это сделал  ЦК партии, сделал Сталин,
следовательно,  это уже неопровержимо, это действительно  так. Но  все  это,
конечно,  ложилось  камнем на  душу. Ведь  мы  считали,  что корни вражеской
разведки глубоко внедрились в наши ряды, проникли в партийную, комсомольскую
среду и поразили даже руководящую верхушку.
     События  развивались  очень  бурно.  Арестовали Рудзутака. Рудзутак был
кандидатом в члены  Политбюро, уважаемым человеком и  очень  симпатичным. Он
часто выступал на  заводах по просьбе Московского комитета партии. Когда его
приглашали  на  городские, районные или заводские собрания, он всегда охотно
шел. Кроме того, о Рудзутаке шла хорошая партийная слава: во время дискуссии
о  профсоюзах в 1921 г. было выдвинуто много  различных  платформ, дискуссия
сотрясала партию,  Рудзутак  тоже выступил  со  своей  платформой,  и  Ленин
предложил  взять  эту  платформу за основу.  На  базе этой  платформы смогли
объединиться  основные силы партии,  отвергнуть  другие  платформы  и  таким
образом найти решение, которое было принято  потом  всей партией.  Это  тоже
считалось  немаловажным  фактором  в  пользу Рудзутака.  Потом Рудзутак  был
наркомом  путей сообщения. С ростом хозяйства и  перевозок  железные  дороги
стали  плохо справляться  с  задачами, которые предъявлялись  к  транспорту.
Поэтому  туда  был  послан на  усиление  Андреев.  Но работа  транспорта  не
улучшилась,  послали  Кагановича.  С   приходом  Кагановича  считалось,  что
транспорт начал работать лучше. Видимо, так оно и было, потому что Каганович
считался крупным организатором, сильным человеком, не  щадящим чужих и своих
сил.
     Не помню года и тем более месяца, но вот однажды позвонил
     мне Сталин и говорит: "Приезжайте в Кремль. Прибыли украинцы, поедете с
ними  по  Москве, покажете город". Я  тотчас приехал. У Сталина были Косиор,
Постышев,  Любченко23.  Любченко  был  тогда  Председателем  Совета Народных
Комиссаров  Украины. Он сменил  на  этом посту Чубаря,  а  Чубарь перешел  в
Москву заместителем  Председателя  Совета Народных Комиссаров  СССР, то есть
заместителем  Молотова.  "Вот они, -- говорит  Сталин,  --  хотят посмотреть
Москву. Поедемте". Вышли мы, сели в машину Сталина. Поместились все в одной.
Ехали  и  разговаривали.  Это были  такие,  как мне казалось, самые  хорошие
партийные отношения  между членами  Политбюро  (Постышев тогда  еще  не  был
кандидатом  в члены Политбюро). Мы ехали по улицам, конечно, нигде не выходя
из машины, весь осмотр велся из автомобиля.
     Постышев поднял  тогда  вопрос:  "Товарищ  Сталин, вот была бы  хорошая
традиция и  народу  понравилась, а  детям  особенно  принесла  бы  радость--
рождественская  елка. Мы это сейчас  осуждаем. А не вернуть ли детям елку?".
Сталин поддержал его: "Возьмите на  себя  инициативу,  выступите в печати  с
предложением  вернуть  детям  елку, а мы  поддержим".  Так это  и произошло.
Постышев выступил в "Правде", другие газеты  подхватили идею. Этот эпизод, в
частности,   показывает,  какие  хорошие  были  отношения  между   Сталиным,
Косиором, Постышевым и  Любченко. Потом  Постышев был переведен на работу  в
Москву и стал секретарем Центрального Комитета  партии. Однажды я участвовал
в  работе одной из  комиссий, где  председателем был Постышев. Мы  обсуждали
выпуск ширпотреба. Кто-то из хозяйственников ссылался при  этом на трудности
технические, материальные и производственные.  Постышев слушал, слушал (а он
был человек резкий,  порывистый), а потом как стукнет кулаком  по столу да и
говорит: "Душа из тебя вон! Что мне твои рассуждения? Давай план, и все". На
меня это произвело несколько нехорошее впечатление, потому что докладчик был
уважаемым человеком. Ну, с этим мирились, потому что все знали, что Постышев
был добрым человеком, хотя  действительно  иной раз допускал повышение тона,
нежелательную  и, я бы сказал,  недопустимую грубость.  У меня с  Постышевым
были хорошие отношения.
     Вообще же в то время я был слабо информирован о положении дел по стране
в целом. Подробности до меня не доходили,  хотя я был уже кандидатом в члены
Политбюро. Тяжелое положение сложилось на  Украине. Туда послали Кагановича,
он пробыл несколько дней, и в результате этой поездки Постышева вернули
     на Украину. Каганович говорил, что Косиор -- очень хороший политический
деятель,  но  как   организатор  слаб,   поэтому  допущены  распущенность  и
ослабление  руководства, надо дисциплинировать, подтянуть, а для этого лучше
послать туда секретарем ЦК КП(б)У Постышева в подкрепление Косиору.
     Аресты  тем  временем продолжались. Я  узнал,  что  арестован Варейкис.
Варейкиса я знал по  съездам партии как работника черноземной полосы. Он был
тогда секретарем крайкома. И вот Варейкис, оказывается, был агентом царского
охранного  отделения! Через  какое-то время опять  пошли  крупные аресты.  И
опять случилась заминка в руководстве Украины: после Пленума ЦК КП(б)Украины
застрелился Любченко.  Потом мне  рассказывали,  что пленум  проходил  очень
бурно, Любченко критиковали. Любченко  -- крупный  украинский работник, но у
него  были   большие  политические   грехи.  Он,  собственно,  когда-то  был
петлюровцем24.Я сам  видел  фотоснимок,  где  он  снят с будущим  академиком
Грушевским, Винниченко и  самим  Петлюрой25. Это там  все  знали. Поэтому на
всех украинских партсъездах Донбасская делегация  всегда выступала с отводом
кандидатуры Любченко при выборах  в Центральный Комитет КП(б)У. Но я считал,
что  Любченко -- очень  способный человек, который  отошел от петлюровцев  и
твердо стал на  большевистскую  почву. Не  знаю  конкретно,  какие обвинения
выдвигались против него после  стольких лет успешной его  работы. На Пленуме
был объявлен  перерыв.  Он  поехал домой и  не  вернулся на  пленум.  Решили
проверить, почему Любченко не возвратился на заседание Пленума, и обнаружили
такую картину: в постели лежали его убитая жена и сам  он. Предположили, что
по  договоренности с женой он  застрелил ее  и себя. Это был  большой  удар.
Объясняли  дело так:  бывший  петлюровец; видимо,  к  нему  подобрала  ключи
иностранная  разведка, и он работал на нее. Но много не распространялись  об
этом, потому что и без того было слишком много врагов.
     Каганович  опять поехал в Киев  и привез оттуда информацию  не в пользу
Косиора и Постышева. Он  рассказывал,  что когда собрал партактив в Киевском
оперном театре, то буквально взывал: "Ну, выходите же, докладывайте, кто что
знает о врагах народа?".  Организовал вроде  такого народного суда. Выходили
люди и всякие вещи говорили. Сейчас просто стыдно и позорно слушать, но ведь
это было! Я хочу сказать об этих фактах, чтобы можно было сделать на будущее
правильные  выводы  и  не допустить  повторения  таких  явлений.  Кагановичу
сообщили,  что  есть  у  них такая женщина, Николаенко,  активный  работник,
трудится она на культурном фронте,  борется  с врагами народа, но не находит
поддержки.  Каганович  (рад  стараться)  сейчас  же  послал  за  Николаенко.
Николаенко пришла  и начала  разоблачать  врагов народа. Страшная,  говорят,
была картина. Каганович рассказал,  видимо,  Сталину об  этом собрании,  и в
одном из  своих выступлений Сталин заметил,  что  бывают вот небольшие люди,
которые оказывают зато большую помощь нашей партии. Такой небольшой человек,
как  Николаенко,  оказала партии  на Украине  большую  помощь в разоблачении
врагов.
     Николаенко сразу  же  подняли  на пьедестал борца за революцию, борца с
врагами народа. Хочу рассказать подробнее об этой фигуре. Когда я  уезжал из
Москвы  на Украину, Сталин  предупредил меня, что там есть такая  женщина --
Николаенко и  чтобы я обратил внимание: она, мол, может помочь мне  в борьбе
против врагов народа. Я сказал,  что фамилию эту помню из его выступления. А
как  только  приехал  на  Украину,  она  сама пришла ко мне.  Я  ее  принял,
выслушал.  Молодая,  здоровая  женщина,  окончила  какой-то  институт,  была
директором  вроде  бы  музея,  сейчас точно  не  помню.  Она  имела  дело  с
украинским народным искусством и поэтому общалась с интеллигенцией. И начала
она  говорить  мне  о  врагах  народа.  Ну  это  был  просто  какой-то  бред
сумасшедшей: она всех украинцев считала националистами, все в ее глазах были
петлюровцами, врагами народа, и всех их надо  арестовывать.  Я насторожился.
Думаю,  что  же  это  такое?  Начал  я  ее  осторожно  поправлять  (а  здесь
требовалась  осторожность,  потому   что  с  такими  людьми,  сказал  бы  я,
небезопасно беседовать: они сейчас же оборачивают все обвинения против того,
кто  с ними не соглашается). Расстались мы с ней. "Я, -- говорит, --  буду к
вам заходить". Отвечаю: "Пожалуйста, заходите, охотно вас послушаю".
     Потом она опять пришла ко мне и приходила затем много раз. Я уже видел,
что  это больной человек  и  что верить  ей  совершенно  нельзя. Начала  она
обсуждать  со  мной и  свои личные дела: к ней,  дескать,  плохо относятся в
партактиве.  Раньше  (она   была  незамужней)  с  ней  охотно   поддерживали
знакомство   командиры  Красной  Армии,  теперь  они   избегают  ее,  просто
перебегают  через улицу на другой тротуар,  если  заметят, что  она идет  им
навстречу. Говорит: "Вот  травят меня за то,  что  я веду  борьбу с  врагами
народа". Я ей сказал, что она должна более трезво оценивать отношение к ней:
"Люди  избегают  вас,  потому  что  те, кто  с  вами  знаком,  как  правило,
арестовываются. Поэтому-то они вас боятся и избегают".
     Как приехал я в Москву, Сталин сейчас же спросил меня о Николаенко, и я
высказал ему свое впечатление, что такому  человеку нельзя доверять, что это
больной  человек,  совершенно   незаслуженно  обвиняет  людей  в  украинском
национализме.  Сталин  вскипел и очень  рассердился, напал  на  меня:  "Вот,
недоверие у вас к такому человеку, это неправильно". Все повторял свое: "10%
правды -- это уже правда, это уже требует от  нас решительных действий, и мы
поплатимся,  если не будем так  действовать".  Одним словом,  толкал  меня к
тому, чтобы я  отнесся к  Николаенко с доверием. Я рассказал ему  также, как
обижается она на  отношение к  ней командиров. Сталин начал шутить: "Что  ж,
надо  подыскать  ей мужа".  Я говорю:  "Такой невесте подыскать  мужа -- это
очень  опасно, потому что муж  уже будет подготовлен  к тому, что ему  через
какое-то  время  надо  садиться  в тюрьму, поскольку  она  его,  безусловно,
оговорит".
     Вернулся я  в Киев.  Опять  приходит ко мне  Николаенко и  докладывает,
убежденно    так    докладывает,    что    возглавляет    националистическую
контрреволюционную организацию на  Украине Коротченко, что  он националист и
прочее.  "Знаете,  --  отвечаю, --  товарищ  Николаенко,  я много  лет  знаю
Коротченко,  и Сталин его знает.  Коротченко  по национальности украинец, но
по-украински он и говорить-то по-настоящему  не умеет. Язык у него -- суржик
(так  называют  в  народе  мешанину  украинского,  русского  и  белорусского
языков).  Поэтому никак, никак не могу я с вами согласиться".  Она тут стала
очень нервничать и уже на меня косится. Вижу, что она уже и ко мне относится
с  недоверием:  дескать,  покрываю  националистов.  Заплакала  она.  Говорю:
"Успокойтесь.  Вы  получше  продумайте дело. Нельзя так  о  людях  говорить,
которых вы не  знаете. Ведь Коротченко вы, конечно, не знаете, а уж данных у
вас вообще нет никаких. Это просто  ваше умозаключение, и оно совершенно  ни
на  чем не  основано,  неправильно".  Ушла она. Но я  знал, что  она напишет
Сталину.  Через какое-то время звонит из Москвы помощник Сталина Поскребышев
насчет  того,  что Николаенко прислала письмо  Сталину,  где она разоблачает
Коротченко и кого-то еще.  Отвечаю, что ожидал этого: "Ждите теперь, что она
напишет, будто и я украинский националист".
     И действительно, спустя какое-то время она вновь пришла ко мне, опять я
не стал соглашаться с ней,  и тут она написала заявление, в котором обвиняла
меня,  что я  покрываю врагов  народа  и  украинских  националистов.  Звонит
Поскребышев: "Ну, есть уже  следующее заявление,  и пишет она о вас". Я ему:
"Так и должно было быть. Я этого  ожидал". После этого  письма Сталин стал с
большим доверием относиться  ко мне касательно Николаенко. Я убедил его, что
она не заслуживает доверия, что Каганович ошибся,  а она просто сумасшедшая,
ненормальный человек. В  конце концов  завершилось тем, что Николаенко стала
проситься  на  работу  с  Украины в  Москву.  Она  договорилась в  Москве  с
начальником  Комитета  по  культуре  (как  помню,  у  него  была  украинская
фамилия)26 и уехала. Мы вздохнули с облегчением, и я сказал Сталину, что вот
наконец-то  она уехала. Он пошутил: "Ну, что, выжили?". Говорю: "Выжили".  А
через  какое-то  время  ее послали,  кажется,  в Ташкент.  Оттуда она  стала
осаждать меня телеграммами и письмами, чтобы вернули ее на Украину. Но тут я
сказал:  "Нет!  Забирать  ее  на  Украину  мы  не  будем,  пускай лучше  там
устраивается". Я сказал об этом Сталину, и Сталин согласился и даже шутил по
этому поводу. Он, видимо, тоже разобрался в ней...
     Такой же случай произошел в Москве, когда на пленуме ЦК ВЛКСМ выступила
с разоблачением Косарева и его друзей Мишакова27.  Косарев был  арестован, а
Мишакова стала одним из секретарей ЦК ВЛКСМ и была поднята на щит как борец,
с  которого  надо брать пример.  Сейчас многим уже  известно,  что  это были
ненормальные люди. Мишакова,  безусловно,  человек  с  психическим дефектом,
хотя и честный, а Николаенко просто оказалась  сумасшедшей. Это я узнал, уже
будучи на пенсии. Между прочим,  она прислала мне новогоднее письмо. Из  его
содержания любому человеку видно, что автор -- сумасшедший.
     И еще об одном характерном эпизоде хотел бы рассказать. Однажды был я у
Сталина в Кремле, в его кабинете. Там  находились и другие лица,  сейчас  не
помню  уже,  кто  именно.  Раздался   звонок.  Сталин  подошел  к  телефону,
поговорил,  но так как  расстояние было довольно порядочное,  то его  ответы
слышны были плохо. Он вообще,  как правило, тихо  говорил. А когда  закончил
разговор, то повернулся и  тоже  в  спокойном  таком  тоне говорит:  "Звонил
Чубарь. Плачет, уверяет, что  он  не  виноват,  что он  честный  человек". И
сказал он это с таким сочувствием в голосе...  Мне  Чубарь нравился. Это был
простой и честный человек, старый большевик, сам  вышел  из  рабочих. Я знал
его  еще   по   Донбассу.   Он  был  председателем  Центрального   правления
каменноугольной  промышленности,  в  котором  сменил  Пятакова28.  Когда  он
приехал  в  Москву,  я  поддерживал  с  ним   хорошие  отношения.  Теперь  я
обрадовался, что Сталин разговаривал с ним сочувственно и, следовательно, не
верит компрометирующим материалам, которые,  видимо, имеются и о  которых  я
совершенно ничего не знал; таким  образом, Чубарь не находится  в  опасности
быть арестованным. Но я ошибся: теперь-то я могу сказать, что  совершенно не
знал тогда Сталина  как человека. На  следующий  день  я узнал,  что  Чубарь
арестован, а потом уже, как говорится,  о нем ни слуху ни духу. Чубарь как в
воду канул.
     После  смерти  Сталина  я поинтересовался этим вопросом и  обратился  к
чекистам с просьбой  найти того,  кто допрашивал Чубаря, кто вел  следствие.
Меня интересовало, в чем же именно его обвиняли.  Генеральный прокурор  СССР
Руденко29 сказал мне,  что Чубарь ни в чем не виноват и  никаких материалов,
которые могли  бы служить  против него обвинением,  не имеется.  Тогда нашли
следователя, который вел дело Чубаря. Я предложил членам Президиума ЦК КПСС:
"Давайте  послушаем  его на Президиуме, посмотрим, что он за человек? Какими
методами он  заставил  Чубаря сознаться в своих преступлениях? Что послужило
основанием для расправы с ним?". И вот на наше заседание пришел человек, еще
не старый.  Он очень  растерялся,  когда мы стали  задавать  ему вопросы.  Я
спросил его: "Вы вели дело Чубаря?". -- "Да, я".  "Как вы вели следствие и в
чем  Чубарь  обвинялся?  И как  он  сознался в  своих  преступлениях?".  Тот
говорит:  "Я не  знаю. Меня  вызвали  и сказали:  будешь  вести следствие по
Чубарю.  И дали такую  директиву: бить его, пока не  сознается. Вот я и  бил
его,  он и сознался". Вот так просто!  Когда я услышал, то  и возмутился,  и
огорчился.  Я  не  знал  даже,  как  реагировать. Тогда  решили  мы провести
следствие уже по этому следователю и осудить его за такое следствие. Осудили
его, а потом  я  пришел к выводу, что хотя,  может  быть, юридически все это
правильно,  но  если   рассуждать  согласно  фактическим  обстоятельствам  и
обстановке,  которая была в  СССР в те времена, то этот следователь оказался
слепым орудием. Ему сказали, что вот враги народа, и  он верил партии, верил
Сталину. Враги народа не сознаются в преступлениях, поэтому надо выбивать из
них  признания. Вот  он и выбивал,  но уже не честным следствием,  а палкой.
Такие формы следствия применялись в тот период ко всем и к каждому.
     Сталин  порой применял иезуитские,  провокационные  методы в беседах. Я
уже рассказал о  случае с  Антиповым  и  со  мной.  Тогда Сталин отвернулся,
опустил голову и перевел разговор  на  Москву,  на дела, по  которым он меня
реально вызвал. Не помню сейчас, какие это были вопросы. Немного мы походили
по Кремлю, там тогда разбивали новый сквер. Сталин сказал, что у него ко мне
больше нет вопросов, и я уехал. Но я был обеспокоен, какие имелись основания
у Сталина? Почему  он  так  сделал? Для чего вообще он это делал? Думаю, что
его интересовало, когда он задавал мне вопросы, смотря мне в глаза, как буду
я вести себя.  Случайно,  видимо, я вел себя так, что мои  глаза не дали ему
повода  сделать заключение,  будто  я связан  с Антиповым.  Если бы  у  него
сложилось впечатление, что я как-то "выдал" себя, то вот вам через  какое-то
время и новый враг народа. Этот способ выявления "врагов" Сталин применял не
раз.  Ко  мне Сталин  относился  лучше,  чем ко  многим  другим,  с  большим
доверием, и  в  результате  я  не  был  подвергнут тому, что  обрушилось  на
честнейших и вернейших членов нашей ленинской партии.
     Как  раз в тяжелом  1937  году  должны  были  состояться  перевыборы  в
партийных  организациях  --  первичных,  районных,  городских  и  областных.
Начались собрания. Проходили они очень бурно.  Партия была деморализована. Я
говорю  здесь о партруководстве  уровнем  ниже ЦК, говорю  в том смысле, что
руководители  не чувствовали  себя  руководителями.  Тогда  было  дано свыше
устное  указание,  что  при  выборах  обязательно   все  кандидатуры  людей,
выдвигаемых  в  руководящие партийные органы, надо  проверить: не связаны ли
они  с арестованными врагами народа? То есть чекисты должны их апробировать.
Проверяли  всех  работников, насколько те заслуживают доверия. А руководящие
органы, которые  выбирались,  зависели уже не от тех,  кто  их выбирал, а от
чекистских  органов:  какую оттуда  дадут  характеристику. Кандидатуры были,
собственно говоря,  с  точки  зрения внутрипартийной демократии  подставные,
потому что воля партийных организаций была тем самым ограничена.
     Органы  безопасности, которые должны быть  под контролем партии, стали,
наоборот, над  партией,  над выборными организациями  и творили, что хотели.
Помню   такой   печальный   эпизод.  Шла  Московская   городская   партийная
конференция.  Я  выступал  с  отчетным  докладом.  Конференция  проходила на
высоком  уровне активности. Но  положение было тяжелое.  Все верили, что  мы
находимся на таком этапе  своего развития, когда враги, не сумев сломить нас
в прямом  бою,  направили  свои  усилия  на разложение нашей партии изнутри:
вербовка  членов  партии,   засылка   агентуры  и   пр.  Сейчас  нам   видна
несостоятельность  тех аргументов: ведь  были поражены  репрессиями наиболее
старые парткадры, которые прошли  через  революционное подполье, первые годы
социалистической  революции.   Гражданскую  войну,  люди,  отобранные  самой
историей борьбы  рабочего класса России. Поэтому было странно, почему именно
эти люди подверглись прежде всего соблазну и допустили, чтобы их завербовали
иностранные разведки. Но это я сейчас так говорю, а тогда я так не думал.
     Я смотрел  тогда  глазами Центрального Комитета,  то  есть  Сталина,  и
пересказывал те аргументы, которые слышал от Сталина.
     Партийные  конференции в Москве  проходили бурно. На выборы одного лишь
президиума тратили на районных  конференциях по нескольку заседаний, а то  и
целую  неделю.  Поэтому  я  был  обеспокоен,  как  бы  нам  получше провести
городскую партконференцию, и решил спросить совета у Сталина. К тому времени
у   нас  уже  имелась  инструкция  по   проведению  выборов   на   партийных
конференциях.  В  ней  предлагался  довольно демократический  способ  выбора
кандидатов: их обсуждение, закрытое  голосование, отводы. Но эта  инструкция
не  выполнялась.  Между тем на  городской конференции  шло обсуждение  моего
доклада.  Выступил  комиссар  Военной  академии  им.  Фрунзе  (не помню  его
фамилии).  Мне  запомнилась  зато   его  черная  борода.  Он  прошел   через
Гражданскую войну,  имел высокое воинское звание. Выступил  он  прекрасно, и
мы, когда составляли предварительный  список кандидатов в городской партком,
выдвинули  его от академии. Перед самым  голосованием вдруг раздался звонок.
Просят,  чтобы я позвонил Ежову30, а Ежов был тогда секретарем  Центрального
Комитета  партии  и,  кажется, наркомом внутренних дел. У меня были с Ежовым
хорошие отношения.
     Я  позвонил  ему. Он  говорит: "Сделай  все,  чтобы не  отводить  этого
комиссара прямо, а "проводить" его, потому что мы его арестуем. Он  связан с
врагами. Это хорошо  замаскировавшийся враг",  и  прочее, и прочее. Отвечаю:
"Что же я могу сделать? Утверждены списки для  голосования,  осталось только
раздать бюллетени и проголосовать. Это уже от меня не зависит". Ежов:  "Надо
сделать так, чтобы его не выбрали".  "Ну,  хорошо, --  отвечаю, -- подумаю и
сделаю".  Только закончился  этот разговор, звонит Маленков31.  Он был тогда
заместителем  Ежова,  а  фактически  заведующим  отделом  кадров ЦК  ВКП(б).
Маленков  говорит: "Надо все  сделать  так,  чтобы провалить Ярославского32,
только  аккуратно".  Отвечаю: "Как  же  это  можно?  Ярославский  --  старый
большевик,  уважаемый всей партией человек".  Он  работал тогда  в Партийной
коллегии.  Его  называли  "советским  попом",  то  есть  человеком,  который
поддерживал и охранял морально-политические устои членов партии. Ярославский
занимался разбором различных персональных дел коммунистов, выносимых в ЦК. И
вот я должен сделать предлагаемое! Маленков: "Ты должен сделать!  У нас есть
данные  против Емельяна, но надо, чтобы он не знал об этом". Говорю: "Мы уже
обсудили  кандидатуру Ярославского,  и  против  не  было  подано  ни  одного
голоса". -- "Тем не менее сделай".
     Тогда  я  собрал  секретарей партийных  комитетов и рассказал  им,  что
имеются указания  относительно комиссара и  Ярославского и надо все сделать,
но  осторожно, чтобы их  вычеркнули бы  при голосовании. Раздали мы  списки,
началось  голосование.  Счетная  комиссия  подсчитала   голоса   и  доложила
конференции результаты. Комиссар не получил большинства и  не был избран. Он
был  этим поражен, да и другие  были поражены не меньше него.  Но так как мы
говорили себе, что это  ЦК отводит его, то сами на себя и пеняли: как же это
мы не разоблачили такого замаскировавшегося врага  и как он обвел нас вокруг
пальца?  Мы  его  сначала  так  горячо встретили,  а он оказался недостойным
человеком. С Ярославским -- другое дело. Тут не было информации, что он враг
народа.  Сообщили   только,  что   он  человек,  которого   не  поддерживает
Центральный Комитет, который  колеблется и недостаточно  активно вел  борьбу
против   оппозиции,  сочувствовал  Троцкому...  Дошли  мы  до  Ярославского,
подсчитали  голоса  и  видим,  что  он  все-таки прошел в  состав партийного
городского комитета большинством в один или  два голоса. Ну,  я доложил, что
партийная организация не проявила должного понимания вопроса, а  я, выходит,
не  справился  с  поручением, данным  мне  Центральным  Комитетом,  то  есть
Сталиным, потому что ни Маленков, ни Ежов в отношении  Ярославского не могли
сами давать директивы, если бы не было указания Сталина.
     Этот эпизод вызвал возмущение у Землячки33, человека особого характера.
Тогда говорили,  что это --  мужчина в юбке.  Она  была резкой, настойчивой,
прямой и неумолимой в борьбе против любых антипартийных проявлений. Землячка
обратилась  с письмом в ЦК партии. Об  этом мне сказали Маленков и Ежов. Она
писала,  что хотела бы указать на ненормальное  положение, которое сложилось
на  городской  партийной  конференции   в  Москве:   по  делегациям   велась
недопустимая работа против Ем. Ярославского, его порочили как члена партии и
призывали  не  избирать  в состав городского  партийного  комитета, хотя при
обсуждении кандидатур для выборов никто ему  отвода не давал. Мне же  давать
объяснения было  некому, потому что письмо в ЦК попало именно к тем, кто сам
давал  мне  директиву провалить  Ярославского.  Но  меня  упрекали, что я не
справился  с поручением ЦК. Потом я говорил  с Землячкой и объяснил ей,  что
это было указание ЦК, да и есть ведь право у каждого члена партии, у каждого
делегата, который не выступал на пленарном заседании  конференции, высказать
потом свое мнение  среди делегатов.  Она была достаточно опытным  человеком,
сама много лет провела на руководящей партийной  работе,  в свое  время была
секретарем  Московского партийного комитета  и  знала  всю закулисную  кухню
подготовки партийных конференций и их проведения.
     Однако  это,  конечно,  непартийные  методы   действий.  Использовались
возможности лиц,  находившихся в  руководящих органах, для борьбы с  людьми,
которые  были попросту неугодны.  Если бы  за  Ярославским имелась  какая-то
вина, то можно было  бы выступить на конференции открыто. В  свое время  его
критиковали в печати за недостаточно четкую позицию при борьбе с троцкистами
и  Зиновьевцами. Но Ярославский пользовался  в партии уважением, доверием, а
такие закулисные  махинации преследовали  цель провести в руководство "своих
людей", которые смотрели бы в рот, восхищались гениальностью руководства, не
имели  бы  своего  мнения,  а  обладали   бы  только  хорошей  глоткой   для
поддакивания.
     Московская  городская  партийная  конференция стала как бы примером. Ко
мне начали  обращаться с вопросом, как это мы сумели в такой сложный  момент
за  4-5  дней  провести  конференцию? Вот  мы  за  это  время  смогли только
президиум выбрать, а вы вообще все закончили... Нам это удалось лишь потому,
что я советовался со Сталиным, как поступать в тех или других случаях, и это
позволило уложиться в срок, ибо мы знали, что он одобряет в данный момент, а
что -- нет.
     Хотелось бы  остановиться еще на  некоторых  личных чертах  Сталина.  С
одной  стороны,  восточное  вероломство. Поговорив  любезно  с  человеком  и
посочувствовав ему, он мог через несколько минут отдать приказ о его аресте.
Так он поступил, например, с членом ЦК партии и ЦИК СССР Яковлевым. С другой
-- Сталин часто был действительно очень внимательным и чутким человеком, чем
подкупал  многих  людей.  Могу  рассказать  о  таком  случае.  Это,  видимо,
произошло в 1937 году.  Шла Московская областная  партийная конференция. Она
проходила очень бурно.  То  был  страшный  период,  страшный потому,  что мы
считали, что окружены врагами, эти враги проникли  не только в нашу  страну,
но главным  образом в ряды нашей партии, заняли видное положение в хозяйстве
и армии, захватили  большинство командных  постов.  И это  очень  беспокоило
людей, преданных делу строительства социализма, идеям партии.
     Когда началась областная конференция, подошел ко мне Брандт. В то время
он заведовал отделом  сельского хозяйства в обкоме  ВКП(б), а раньше работал
секретарем  ряда  партийных  комитетов  и  считался очень хорошим  партийным
работником,
     знавшим сельское хозяйство, особенно производство льна.  Я  уже получил
раньше немало  писем,  главным образом от военных, о том, что  в  Московском
обкоме  ВКП(б) занимает ответственный пост сын  врага народа и белогвардейца
полковника  Брандта,  который  в  1918  г. поднял антисоветское  восстание в
Калуге. Мы проверяли эти обвинения  и выяснили их несостоятельность. Но  вот
наступило  тяжелое время для любых людей,  которые якобы имели  какое-нибудь
"пятно"  на репутации.  Во  время областной партконференции подходит  ко мне
этот  Брандт  и говорит  (а  был он  таким  коренастым, спокойным человеком)
довольно спокойно: "Товарищ  Хрущев, надоело  мне давать всякие объяснения и
оправдываться.  Я  думаю кончить жизнь самоубийством". Отвечаю: "В чем дело?
Почему   вы  так   мрачно  настроены   и   почему   хотите   кончить   жизнь
самоубийством?".
     "Да я вам же, кажется, говорил и хочу повторить, что меня зовут Брандт.
Мой  отец  действительно  был полковником и жил в  Калуге. Но  люди, которые
считают меня  сыном белогвардейца Брандта, имеют  в  виду  другого  Брандта,
который тоже жил в Калуге,  но не моего отца. Они не знают, что хотя я и сын
полковника Брандта, но  только умершего  еще до  революции. Поэтому мой отец
никак не мог принимать участие в восстании, которое было поднято полковником
Брандтом, приехавшим с фронта  и поселившимся в Калуге. А было дело так: мой
отец, Брандт, полковник царской армии в отставке, имел в  Калуге свой домик,
и жил  он, собственно говоря, тем, что искусно умел  вышивать и продавал эти
вышивки, пополняя этим пенсию. Мать же моя была кухаркой у Брандта и  родила
ему троих  сыновей.  Брандт  оформил брак с моей матерью, усыновил нас, и мы
официально стали его сыновьями. Потом  Брандт умер,  а мы остались сиротами,
жили буквально как нищие. Я нанимался пасти скот, братья тоже, кто где и как
мог добывали средства на жизнь. Сейчас мои братья командиры Красной Армии, а
я  вот партийный  работник.  Сколько  раз я об этом  говорил и докладывал на
каждой партийной конференции. Все время я должен бить себя кулаком в грудь и
клясться,  что  я  честный  человек.  Мне  это  надоело".  Говорю  ему:  "Вы
успокойтесь. Если вы честный человек, мы вас возьмем под защиту".
     Но  я знал,  что моих  слов  будет здесь  недостаточно  и что областная
партийная конференция может оказаться для него роковой. Достаточно кому-либо
выступить  на  ней  и сказать  об  этом.  А  тот  подтвердит,  что отец  его
действительно полковник Брандт из Калуги, а уж тот ли это Брандт или не тот,
не имело тогда значения.
     И  я думаю,  что  он, конечно, не дожил бы до времени, когда смогли  бы
разобраться  в  этом деле,  его  забрали  бы чекисты, и судьба  его была  бы
предрешена. Я решил рассказать об этом  Сталину. Тогда это было доступно для
меня.  Позвонил  я Сталину, попросил, чтобы он меня принял, и рассказал ему,
что вот, товарищ Сталин, хотел бы вам поведать  такую историю  и попросить у
вас поддержки. Рассказал, что есть у нас такой Брандт и вот так-то сложилась
его судьба. Был  и другой Брандт,  который поднял восстание против Советов в
1918  г., а  люди,  которые сражались против того  Брандта, принимают нашего
Брандта за сына  того  Брандта и  требуют расправы с сыном этого Брандта. Но
это другой Брандт, который ничего  общего не имеет  с  тем  Брандтом. Сталин
выслушал  меня, посмотрел внимательно  и  спросил: "А  вы  уверены,  что  он
честный  человек?". Говорю:  "Товарищ  Сталин, абсолютно уверен,  что это --
проверенный  человек, он  много лет работает в  Московской  области" (Калуга
входила тогда  в  состав  Московской  области).  "Если  вы уверены, что  это
честный человек,  защищайте  его, не давайте в обиду".  Мне,  конечно,  было
приятно это слышать, я очень обрадовался. А он еще добавил: "Скажите Брандту
об этом". В результате при  выборах Московского областного комитета партии к
Брандту никто не придирался, и он беспрепятственно был избран членом МК.
     В  этом  -- весь Сталин. Не  поверил в какой-то момент, и нет человека!
Удалось  его  убедить  --  будет  поддерживать.  Перед  областной  партийной
конференцией  я  также  беседовал  со Сталиным и  просил его,  чтобы он  дал
указание,  как  ее  организовать  и  провести,  учитывая сложившиеся условия
острой борьбы и широких арестов. Об арестах мы, конечно, не говорили, но это
само собой разумелось.  Я  сказал:  "Московская  областная конференция будет
эталоном для конференций в  других областях. Ко мне звонят много людей, даже
из  Центральных  Комитетов  союзных республик,  и спрашивают,  как мы думаем
проводить конференцию? От нашей  конференции будет  зависеть очень  многое".
Рассказал  ему о  сложившихся в городе условиях,  о  том, как по  инструкции
должна проводиться конференция и какие бывают  при этом извращения. Особенно
меня  беспокоили  крикуны,  которые  привлекали к  себе  внимание.  Тогда мы
подозревали, что это,  возможно, люди, связанные с врагами и отводящие  удар
от себя. Сталин, выслушав  меня, сказал: "Вы проводите конференцию смело. Мы
вас  поддержим.   Строго   придерживайтесь   устава  партии   и   инструкции
Центрального Комитета, разосланной партийным комитетам".
     Конференцию мы провели в очень короткий срок, то есть  так,  как обычно
проводили раньше,  до массовых арестов. Когда приступали  к выборам, у  меня
возник некий вопрос. В 1923 г., когда  я учился  на рабочем  факультете,  то
допускал  колебания троцкистского характера.  Я  ожидал, что  это дело может
быть поднято на конференции или после конференции,  и мне будет очень трудно
давать  объяснения. Поэтому  я решил рассказать  обо всем Сталину. Но прежде
решил посоветоваться с Кагановичем. Мы с Кагановичем давно знали друг друга,
он  ко  мне  хорошо  относился,  покровительствовал  мне.  Каганович   сразу
напустился на меня:  "Что вы? Зачем  это вы? Что вы?  Я  знаю,  что это было
детское недопонимание". А случилось то  перед съездом партии, то ли XIII, то
ли XII. Я был избран  тогда в окружной партийный комитет. Говорю Кагановичу:
"Все-таки это было,  и  лучше сказать сейчас, чем  кто-нибудь потом поднимет
этот  вопрос,  и уже я буду выглядеть как человек, скрывший компрометирующие
его факты. А я не хочу этого. Я всегда был честным человеком и перед партией
тоже хочу быть честным". "Ну, я вам не советую", -- говорит Каганович. "Нет,
я все-таки посоветуюсь с товарищем Сталиным".
     Позвонил Сталину.  Он сказал:  "Приезжайте".  Когда  я вошел к  нему  в
кабинет, он был вдвоем с  Молотовым.  Я  все рассказал Сталину, как было. Он
только спросил:  "Когда это было?".  Я  повторил, что  это  было  перед XIII
съездом партии. Меня увлек тогда Харечко34, довольно известный троцкист. Еще
до революции я слышал,  что есть такой Харечко из крестьян  села Михайловки,
студент. Это село я знал. Там много этих Харечко. Знал, что он революционер,
но не знал, что  социал-демократ. В течениях социал-демократической партии я
тогда совершенно не разбирался, хотя знал, что  это  был человек, который до
революции  боролся  за народ, боролся  за рабочих  и  за крестьян. Когда  он
приехал в  Юзовку, то я, естественно,  симпатизировал  Харечко и поддерживал
его.  Сталин выслушал меня. "Харечко? А, я его  знаю.  О, это был интересный
человек". -- "Так  вот,  я  хочу  вас спросить, как мне  быть  на  областной
партийной   конференции?  Рассказать   все,  как   я  вам  рассказываю,  или
ограничиться тем, что я уже  рассказал вам об  этом?". Сталин: "Пожалуй,  не
следует говорить. Вы рассказали нам,  и достаточно". Молотов возразил: "Нет,
пусть лучше расскажет". Тут Сталин согласился: "Да, лучше расскажите, потому
что если вы не расскажете, то кто-нибудь может  привязаться, и потом завалят
вас вопросами, а нас -- заявлениями".
     Я  ушел.  Вернувшись  на  конференцию, застал  такую  сцену:  обсуждали
кандидатуры,  выставленные  в  областной  партийный  комитет,  конкретно  же
обсуждали Маленкова. Маленков стоя давал объяснения. Мне сказали, что он уже
час  или больше  стоит,  и  каждый  его  ответ рождает  новый  вопрос  о его
партийности и о его деятельности во время Гражданской  войны. Рассказывал он
нечетко  и не  очень  связно.  Складывалась ситуация, при которой  Маленкова
могли провалить. Как только Маленков закончил и сошел с трибуны, я  выступил
в его  поддержку,  сказав,  что он нам хорошо известен и что  его прошлое не
вызывает никаких  сомнений. Он  честный человек  и  отдает  все, что  имеет,
партии, народу, революции... Маленков остался в списках.
     Дошла  очередь  до моей  фамилии.  Алфавит  ставил  меня  в конце  всех
списков. Я рассказал  конференции так, как советовал Сталин. Но на Сталина я
не  ссылался. Когда  кончил,  вопросов не  было:  дружно как-то  крикнули --
оставить  в  списке   для  голосования.   Я   был  избран  тогда  абсолютным
большинством голосов. Все это располагало  меня к Сталину. Было приятно, что
Сталин внимательно отнесся  ко мне,  не упрекнул ни в чем, задал только один
или два  вопроса  и  даже  заикнулся  сперва, чтобы я  не  говорил этого  на
конференции. Считаю правильным, что он  порекомендовал все рассказать. Да я,
собственно, за этим и пришел. Хотел, чтобы Сталин знал, что Хрущев  пошел на
конференцию  и  рассказал  об этих  моментах в  своей  биографии.  Я  считал
нетактичным   не  предупредить  Генерального  секретаря  ЦК,  имея   к  тому
возможность.  Все это  еще больше укрепляло мое доверие  к  Сталину, рождало
уверенность, что  те, кого арестовывали,  действительно  враги  народа, хотя
действовали  так  ловко,  что   мы  не   смогли  заметить  это  из-за  своей
неопытности, политической слепоты и доверчивости. Сталин часто повторял нам,
что мы  слишком доверчивы.  Он же как  бы  поднимался  на еще  более высокий
пьедестал: все видит, все знает, людские поступки судит справедливо, честных
людей  защищает   и  поддерживает,  а  людей,  недостойных  доверия,  врагов
наказывает.
     В  связи с этим эпизодом меня  удивило  поведение  Кагановича много лет
спустя. Во  время  выступления против меня на Президиуме ЦК  в июне 1957  г.
одним из основных аргументов у Кагановича было то, что я -- бывший троцкист.
Я  ему тогда сказал: "Как же  тебе не стыдно? Ты тогда меня убеждал, чтобы я
не говорил Сталину  о своих ошибках, что  они  не  заслуживают этого, что ты
меня знаешь, и прочее".  И  я  обратился  к  Молотову, а он  (при  всех  его
недостатках) -- человек очень честный. "Помните, товарищ
     Молотов, я  говорил об этом Сталину при Вас, как отреагировал и что мне
посоветовал Сталин, да и  Вы тоже?". Он подтвердил  мой рассказ.  Тут, как в
зеркале, отразилась  подхалимская душа Кагановича. То  он  меня удерживал, а
тут мою  ошибку вытащил, как главный аргумент против меня.  Последовавший за
заседанием  Президиума Пленум  ЦК  правильно  разобрался  в  деле  и  отверг
клеветнический выпад против меня.
     Еще один эпизод. В ту пору главное острие борьбы было направлено против
троцкистов, Зиновьевцев  и правых.  В  этой  связи интересна  судьба  Андрея
Андреевича  Андреева.  Он  довольно  активный  троцкист  и   вместе   с  тем
пользовался  доверием и  покровительством  Сталина. Андрей Андреевич занимал
высокие  посты  наркома  земледелия, наркома путей  сообщения,  секретаря ЦК
партии.  Это  тоже  был  как  бы  плюс  Сталину.  Выступая  против  активных
троцкистов,  таких, как Андреев,  он  сам тем  не менее брал его под защиту.
Андрей  Андреевич сделал очень много плохого во  время репрессий 1937  года.
Возможно, из-за своего прошлого он боялся, чтобы его не заподозрили в мягком
отношении к бывшим троцкистам. Куда он ни ездил, везде погибало много людей,
и в Белоруссии, и в Сибири.  Об этом свидетельствует  множество документов и
такой, например, факт:  старый  большевик  Кедров35, сидя в  тюрьме, написал
Андрею   Андреевичу   пространное  письмо,  где  доказывал,  что  совершенно
невиновен. Его письмо осталось без последствий. Он дважды судился ("тройкой"
и "пятеркой"), но  даже кровавая "пятерка" не  смогла найти достаточных улик
для его осуждения,  и он был в конце  концов казнен Берией  в начале Великой
Отечественной  войны  без  приговора.   Это  все  стало  потом  известно  из
следственных материалов по делу Берии.
     Возвращаюсь  к  1937  г.,  к  областной  партийной  конференции.  Ее мы
закончили в  нормальные  сроки, наверное,  за пять дней,  а может быть, даже
меньше. Перед  принятием резолюции  я просмотрел  ее проект. Резолюция  была
ужасная,  столько  было  там  накручено   о  врагах  народа.  Она  требовала
продолжать оттачивать нож и вести  расправу (как теперь уже ясно, с  мнимыми
врагами народа). Не понравилась  мне  эта  резолюция,  но  я был  в  большом
затруднении: как же  быть?  Я был первым секретарем, а на  первого секретаря
ложилась  главная ответственность за все, да и сейчас  она тоже  не ослабла.
Хотя, по-моему, это является с точки зрения внутрипартийной демократии нашей
слабостью,  потому что  руководитель тем самым  подчиняет себе коллектив. Но
это уже другой вопрос.
     Решил опять посоветоваться со Сталиным. Позвонил ему и сказал: "Товарищ
Сталин, наша областная партийная конференция заканчивает свою работу, проект
резолюции составлен, но  я хотел  бы  вам доложить  и попросить совета. Ведь
резолюция  Московской областной партийной конференции  будет  взята образцом
для  других  партийных организаций". "Приезжайте, --  говорит,  --сейчас". Я
приехал в Кремль, Молотов тоже  был  там. Показал я Сталину резолюцию, он ее
прочел, взял  красный карандаш  и начал вычеркивать: "Это  надо выбросить, и
это,  и это выбросить, и это. А  это  вот  можно так принять". Политическая,
оценочная  часть  резолюции стала неузнаваемой. Все "недобитые враги народа"
были Сталиным вычеркнуты. Остались там положения  о бдительности, но они  по
тому времени считались  довольно умеренными. Если бы  я  такую резолюцию сам
предложил на конференции,  не спросив Сталина,  то  мне бы не поздоровилось:
она не шла  в тон нашей партийной печати, как бы смягчала, принижала остроту
борьбы, к которой призывала "Правда".
     Мы приняли эту резолюцию  и опубликовали ее. После этого меня буквально
засыпали  звонками.  Помню, Постышев  звонил из Киева:  "Как  это вы  сумели
провести  конференцию в такие  сроки  и  принять  такую  резолюцию?". Я ему,
конечно, рассказал, что она  в проекте была  не такой, но что я  показал  ее
Сталину,  и Сталин  своей  рукой вычеркнул  положения, обострявшие  борьбу с
врагами народа. Тогда Постышев говорит: "Мы тоже тогда будем так действовать
и  возьмем  вашу  резолюцию  за  образец".   Описанные  выше  события  опять
выставляли Сталина с  лучшей стороны: он не хотел  ненужного  обострения, не
хотел лишней крови. Да мы тогда и не знали, что арестованные уничтожаются, а
считали,  что  они просто посажены  в тюрьму и отбывают свой срок наказания.
Все это вызывало еще большее уважение к Сталину и,  я бы сказал, преклонение
перед его гениальностью и прозорливостью.
     Наша  Московская  партийная  организация  была  сплоченной  и  являлась
настоящей  твердыней и  опорой Центрального  Комитета в борьбе против врагов
народа и  за  реализацию решений  партии  о построении социализма в городе и
деревне. Но  гадости  продолжались,  люди исчезали.  Я узнал, что  арестован
Межлаук, которого я очень уважал. Межлаук пользовался заслуженным доверием и
уважением Сталина. Помню такой случай. У нас проводилось какое-то совещание,
а на это совещание приехал из Англии видный физик Капица36. Сталин решил его
задержать  и не  дать вернуться в  Англию.  Это  было  поручение Межлауку. Я
случайно  был  у Сталина, когда он  объяснял, как  убедить Капицу  остаться:
уговорить  его, а в  крайнем  случае  просто отобрать  заграничный  паспорт.
Межлаук  говорил  с  Капицей  и  докладывал  Сталину.  Потом  я  узнал,  что
договорились о том, что Капица остается у нас (конечно, помимо  своей воли),
но  с  тем,  что  создаются условия  для его  работы. Хотели  построить  ему
специальный  институт, где  он  мог  бы с большей пользой использовать  свои
знания на благо нашей страны. При этом Сталин  довольно плохо характеризовал
Капицу,  говорил,  что  он  не  патриот  и  т.п.  Построили  для него  такой
институт--желтое здание  в конце  Калужской  улицы, неподалеку от Воробьевых
(Ленинских) гор.
     Возвращаюсь к Межлауку, который прежде работал у Куйбышева  в Госплане.
Его я  знал, так как  соприкасался с Госпланом,  когда работал  в Московском
комитете партии. Городское хозяйство Москвы планировалось не через область и
не  через Российскую  Федерацию,  а непосредственно  Госпланом. Поэтому  мне
приходилось  иметь  дело с Межлауком. Кроме того, он часто делал доклады  на
московских  городских и  районных активах.  И  вдруг Межлаук  --  тоже  враг
народа! Стали исчезать  и  другие работники  Госплана, потом Наркомтяжпрома.
Петля  затягивалась.   В  нее  стали  попадать  работники,   протеже  самого
Орджоникидзе.
     Орджоникидзе,  как  у нас  называли  его  --  Серго, пользовался  очень
большой  популярностью и  заслуженным уважением. Это  был человек рыцарского
склада характера. Помню, проводилось совещание  строителей в зале Оргбюро ЦК
партии.  Председательствовал  на этом совещании Орджоникидзе,  присутствовал
Сталин. Собрался узкий круг людей.  Вообще  же  там помещалось 200  или  300
человек,  не больше. От Москвы  был приглашен  я и выступил  там с  довольно
острой  критикой  хода  строительства  в Москве.  Этим строительством  тогда
занимались  Серго  и Гинзбург37.  Гинзбург--хороший  строитель, и Серго  его
заслуженно поддерживал.  Но в  каждом  большом деле есть много  недостатков,
другой  раз  даже  больших  недостатков,  и  я  выступал,  защищая  интересы
городского  строительства  и  критикуя Гинзбурга и  Наркомтяжпром. Серго (он
глуховат был на ухо) вытянулся ко мне,  слушает, умиленно улыбаясь, и подает
реплики: "Откуда  ты знаешь строительство, откуда, слушай, откуда?". С таким
он хорошим  чувством  это  произносил...  Мое выступление  было опубликовано
потом в газете Наркомтяжпрома,  не помню, как  она называлась.  Редактировал
эту газету очень хороший человек и хороший коммунист, кажется, Васильковский
или Васильков. Погиб, бедняга, как и многие другие.
     Помню,  Серго  не  однажды  звонил по  ряду вопросов  мне в  Московский
комитет.  Однажды звонит: "Товарищ Хрущев  (он  говорил с сильным грузинским
акцентом), ну что вы  там не даете покоя Ломинадзе, все критикуете  его?". Я
отвечаю: "Товарищ Серго, ведь вы  знаете,  что Ломинадзе -- это  активнейший
оппозиционер  и, собственно,  даже  организатор  оппозиции. Сейчас  от  него
требуют  четких выступлений, а он выступает расплывчато и сам дает повод для
критики.  Что я могу  сделать? Ведь это факт". -- "Товарищ Хрущев, послушай,
ты что-нибудь сделай,  чтобы  его  меньше  терзали". Говорю,  что это  очень
трудно мне сделать, а потом я и сам считаю, что его правильно критикуют.
     Ломинадзе был  близкий к Серго  человек,  и  Серго относился  к нему  с
большим уважением и большой чуткостью. Уже позднее  узнал я про такой случай
лично от Сталина.  После того как умер Орджоникидзе, Сталин рассказывал, что
вот, мол, Серго--что это за человек был! Я (Сталин) лично узнал от него, что
к нему пришел Ломинадзе  и  высказывал свое несогласие с  проводимой партией
линией,  но взял с  Серго честное слово, что  все, что он скажет,  не  будет
передано Сталину и, следовательно, не будет обращено против Ломинадзе. Серго
дал такое  слово.  Сталин возмущался: как  это так,  как можно  давать такое
слово?  Вот какой  этот Серго беспринципный!  В  конце  концов при  каких-то
обстоятельствах Серго  сам  рассказал Сталину, что он  дал слово Ломинадзе и
поэтому  говорит  сейчас  Сталину   при  условии,  что  Сталин  не   сделает
каких-нибудь организационных  выводов  на основе  сказанного  Ломинадзе.  Но
Сталин  никаких  честных слов не  признавал,  и в конце концов Ломинадзе был
послан в Челябинск, где его довели до такого состояния,  что он застрелился.
До  этого  он  был  в  Москве  секретарем  парткома  на  заводе  авиационных
двигателей.
     Однажды в  выходной день я был на даче. Мне  звонят и  говорят, чтобы я
позвонил  в  ЦК.  Там  мне сказали: "Товарищ Хрущев, умер  Серго.  Политбюро
создает  комиссию  по похоронам,  вас  включают  в  эту  комиссию.  Прошу  к
такому-то  часу приехать  к председателю комиссии, будем  обсуждать вопросы,
связанные с похоронами Серго". Утром Серго похоронили. Прошло много времени.
Я всегда отзывался о  Серго с большой теплотой.  Однажды (это уже, по-моему,
было после войны) я приехал  с  Украины.  Мы  были у  Сталина, вели какие-то
разговоры,  иной  раз  довольно  беспредметные, "убивали  время". Я  сказал:
"Серго --  вот  был  человек!  Умер  безвременно,  еще  молодым, жалко такой
потери".  Тут Берия подал какую-то недружественную реплику в адрес  Серго, и
больше никто ничего не сказал. Я почувствовал,  что я что-то  сказал не  то,
что  следовало  в  этой компании.  Кончился обед,  мы вышли.  Тогда Маленков
говорит  мне: "Слушай,  ты что так неосторожно сказал о Серго?". -- "А что ж
тут неосторожного? Серго --  уважаемый политический деятель". -- "Да ведь он
застрелился. Ты знаешь об этом?". Говорю: "Нет.  Я его хоронил,  и тогда нам
сказали, что  Серго  (у него,  кажется,  болели почки)  скоропостижно умер в
выходной день".  "Нет,  он  застрелился. Ты заметил,  какая  была неловкость
после  того, как ты  назвал его  имя?". Я сказал, что  это я заметил  и  был
удивлен.
     Но  что Берия подал враждебную реплику,  не было неожиданностью, потому
что я знал, что Берия  плохо  относился  к  Серго, а Серго не  уважал Берию.
Серго был теснее связан с грузинской общественностью и,  следовательно, знал
о Берии  больше, чем Сталин.  Если  сопоставить  Серго  и  Сталина:  оба  --
грузины, старые большевики, но совершенно разные люди, Серго внимательный, с
большой  душевной  теплотой, хотя и очень  вспыльчивый. Как-то  на заседании
Политбюро  он вспылил,  не  знаю, по какому  поводу,  против наркома внешней
торговли  Розенгольца, замахнулся  на  него  и  не знаю,  как сдержался. Мне
известен случай, когда раньше,  в Грузии, он ударил кого-то  еще при Ленине.
Дело разбирал  партийный комитет. Вот как уживаются иной раз  в  одном  лице
противоположные  качества.   Но  главное,  за   что   уважали  его,  --  это
человечность, доступность и справедливость.
     О смерти Орджоникидзе мне подробно рассказал  Анастас Иванович  Микоян,
но значительно  позже,  после  смерти  Сталина.  Он  говорил,  что перед его
смертью (тот покончил с собой  не в воскресенье, а в субботу или раньше) они
очень долго ходили с Серго по Кремлю.  Серго сказал, что дальше не может так
жить, Сталин ему не верит, кадры, которые он подбирал, почти все уничтожены,
бороться же со Сталиным он не может и жить так тоже больше не может.
     А правду я  узнал совершенно случайно, причем во время войны. Я приехал
с фронта. У Сталина на обеде, который тянулся целую  ночь, видимо, я попал в
ненормальное состояние.  Вспомнил  я вдруг  о Серго,  начал  говорить  о нем
добрые слова: лишились мы такого человека, умного, хорошего, рано он умер, а
мог  бы еще и  пожить, и поработать. Смотрю, сразу  за столом такая реакция,
как будто я сказал что-то неприличное. Правда, никто мне ничего не сказал, и
такое, знаете  ли,  повисло молчание.  Я  это увидел, а  потом,  когда мы  с
Маленковым вышли, я говорю ему: "В чем дело?" -- "А что, ты разве  ничего не
знаешь?" -- "Да о чем ты?"
     --  "Ведь  Серго-то не умер, а застрелился, Сталин его  осуждает, а  ты
по-доброму сказал о нем,  поэтому  и возникла пауза, которую ты заметил". --
"В первый раз слышу! Вот так-так...".
     Что касается его недруга Берии, то я познакомился с ним, видимо, в 1932
году. В то время я работал вторым секретарем Московского городского комитета
партии. Горком  размещался на Большой  Дмитровке.  К нам  приехал Берия  как
секретарь  Закавказского бюро  ВКП(б). Как Берия стал там  руководителем, не
знаю, ничего  не могу об  этом сказать. Я же встретился с Берией по  вопросу
кадров.  Не  знаю,  почему  Берия обратился  ко мне. Ведь  первым секретарем
Московского горкома и  обкома был Каганович. Но обратился  он именно ко мне.
Может  быть, его просто  послал  Каганович? Пришел он  ко мне с Багировым38.
Багиров  --  это бакинский  партийный  деятель.  Он учился тогда  на  курсах
марксизма-ленинизма, которые размещались на Красной Пресне. Я познакомился с
Багировым, когда был  секретарем  Краснопресненского райкома партии. Я знал,
что вот это Багиров, но истории его деятельности в Закавказье не знал.
     А  у нас речь  шла о секретаре  Фрунзенского  райкома  партии  армянине
товарище Рубене39. На какую роль брали тогда Рубена, я сейчас  уже не помню.
Рубена я знал мало. Я познакомился с ним,  когда стал секретарем Бауманского
райкома, а он был секретарем Фрунзенского. Я сталкивался с ним на совещаниях
секретарей райкомов партии, а тогда секретарей  в  Москве было, наверное, не
больше, чем девять  человек.  Рубен как человек резко  выделялся среди нас и
очень  нравился мне.  И  когда  Каганович  вызвал  меня  и  сказал,  что моя
кандидатура  будет  выдвигаться   на  пост  второго   секретаря   городского
партийного комитета,  то  я смутился и  отвечал,  что  не  следовало бы  это
делать, потому  что я не москвич  и знаю,  как  тяжело  мне  будет в Москве.
Москва  избалована  авторитетами  больших  людей  с большим  дореволюционным
стажем.  Кроме  того,  более  достойным явился  бы Рубен.  И  если  бы  меня
спросили, я бы порекомендовал Рубена.  Но Каганович заметил,  что он лучшего
обо мне мнения, чем я  сам,  и решено именно меня выдвинуть. Он добавил, что
Рубен  неплохой работник,  но  надо иметь в  виду, что Рубен был офицером  в
царской армии. Этого я, конечно, не знал.
     Когда я первый  раз встретился с Берией, разговор у нас был формальным,
не я  ведь  решал вопрос  о  Рубене,  вопрос решал ЦК. Позже  я  узнал,  что
кандидатуру Рубена  выдвигал  Серго. Через  некоторое  время я Рубена  снова
встретил.  Видимо,  ему  нравилась  военная  форма.  Он приехал  в  Москву в
гимнастерке с  тремя  или четырьмя ромбами40  в  петлицах.  Его  ввели тогда
членом Военного совета  в  приграничную армию, и он получил воинское звание.
Другие партийцы  тоже были  членами  Военных советов, и  я  потом был членом
Военного совета. Но  мы военную форму не носили, а Рубен носил. Мы  надевали
военную форму  без  знаков  отличия, и  то только если выезжали  на  военные
учения. В 1937 г. Рубен был арестован и уничтожен.
     После первой встречи с Берией я сблизился с  ним. Мне Берия понравился:
простой и остроумный человек. Поэтому на пленумах Центрального  Комитета  мы
чаще всего сидели рядом, обмениваясь мнениями, а другой раз и зубоскалили  в
адрес ораторов. Берия так мне понравился, что в  1934 г., впервые отдыхая во
время отпуска  в Сочи, я поехал к нему в Грузию. Приехал в Батум на пароходе
(железной дороги тогда  там  не  было),  из  Батума  в  Тифлис  --  поездом.
Воскресенье  провел  у  Берии  на  даче. Там  у  него  было  все  грузинское
руководство.   На  горе  стояли  дачи  Совнаркома  и   ЦК  партии.   Оттуда,
возвращаясь, я проехал по Военно-Грузинской дороге и сел на поезд на станции
Беслан. Как  видно отсюда, начало моего знакомства с этим коварным человеком
носило мирный характер. В то время я  смотрел на вещи  идеалистически:  если
человек с  партийным  билетом и настоящий коммунист,  то это мой брат и даже
больше, чем брат.  Я  считал, что нас  всех связывают невидимые нити идейной
борьбы, идей строительства  коммунизма, нечто  возвышенное  и святое. Каждый
участник нашего  движения был для меня, если говорить языком верующих, вроде
апостола,  который  во имя идеи готов  пойти  на  любые жертвы.  Ведь тогда,
действительно,   чтобы  быть  настоящим  коммунистом,   больше   приходилось
приносить жертв, чем получать благ. Это не то, что сейчас среди коммунистов,
когда  есть  идейные  люди  и  много  неидейных,  чиновников,  подхалимов  и
карьеристов. Сейчас  членство  в  партии,  партийный билет -- это надежда на
лучшее  приспособление  к  нашему обществу. Ловким  людям  удается  получать
больше  других,  не  имея  к тому данных ни  по качеству,  ни по  количеству
вложенного  ими труда. Это  факт и большой  бич в  наше время. А  в то время
всего этого было меньше, хотя уже начиналось.
     1 ЖДАНОВ А.А. (1896-1948)--сын  служащего,  член РСДРП с 1915 г., после
1917 г. политработник, с 1922 г. председатель Тверского губисполкома, с 1924
г.  секретарь  Нижегородского губкома  и  Горьковского  крайкома  ВКП(б),  в
1934-1944 гг. секретарь ЦК ВКП(б) и Ленинградского обкома и горкома
     партии,  с 1944 г.  генерал-полковник,  секретарь  ЦК  ВКП(б); член  ЦК
партии с 1930 г., с 1939 г. член Политбюро ЦК ВКП(б), член ВЦИК и ЦИК СССР.
     2 В 1932 г. Нижний Новгород был переименован в г. Горький.
     3 АНДРЕЕВ А.А. (1895-1971)--рабочий, член РСДРП с 1914г., после 1917 г.
на партийных  и  профсоюзных постах, с  1920 г.  секретарь ВЦСПС, с 1922  г.
председатель  ЦК  Союза  железнодорожников,  в 1924-1925  гг.  секретарь  ЦК
ВКП(б), с 1927 г.  секретарь  Северо-Кавказского крайкома ВКП(б),  с 1939 г.
председатель ЦКК  ВКП(б), нарком рабоче-крестьянской инспекции и заместитель
Председателя  Совнаркома  СССР, с 1931 г.  нарком  путей сообщения  СССР,  в
1935-1946 гг. секретарь ЦК ВКП(б), в 1939-1952 гг.  председатель КПК при  ЦК
ВКП(б),  в  1943-1946  гг. нарком  земледелия  СССР. С 1946  г.  заместитель
Председателя  Совета  Министров СССР,  с  1953 г. член Президиума Верховного
Совета  СССР,  с 1962 г. -- сотрудник аппарата Президиума  Верховного Совета
СССР;  член ЦК партии  в 1920,  1922-1959  гг., член Политбюро ЦК  ВКП(б)  в
1932-1952 годах.
     4 Речь идет  о  члене ВКП(б) с  1926 г. У.Юсупове,  первом секретаре ЦК
Компартии  Узбекистана  в  1937-1950  годах, отчет которого  заслушивали  на
очередном Пленуме ЦК ВКП(б).
     5 АЛЕКСАНДРОВ А.В.  (1883-1946) -- композитор,  генерал-майор, народный
артист СССР с 1937 г., организатор в 1928 г. Ансамбля песни и пляски Красной
Армии.
     6 АЛЕКСАНДРОВ  Б.А. (род. 1905) --  композитор, генерал-майор, народный
артист СССР с 1958 г., руководитель этого ансамбля с 1946 г.
     7  Маршал Советского Союза М.Н. Тухачевский  вместе с другими лицами из
высшего  командного  состава Красной Армии был осужден и казнен  в июне 1937
года.
     8  ЕГОРОВ А.И. (1883-1939)--  из мещан, член партии левых эсеров с 1917
г. и РКП(б)  с  1918 г.,  царский офицер, с 1918 г. служил в  Красной Армии,
командовал  в  Гражданскую  войну  9-й и  10-й армиями,  войсками  Южного  и
Юго-Западного фронтов, с  1921 г.  --  войсками  Киевского  и Петроградского
военных округов. Кавказской  армией, войсками Украины  и Крыма,  в 1925-1926
гг. военный атташе в Китае, с 1928 г.  ком. войсками Белорусского ВО, с 1931
г. начальник Штаба  РККА, с 1935 г. начальник Генерального штаба, с 1937  г.
1-й заместитель наркома  обороны  СССР, Маршал Советского Союза с 1935 года.
Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     9 БУДЕННЫЙ  С.М. (1883-1973) -- из казаков,  член  РКП(б) с 1919  г., в
Гражданскую войну  командовал кавалерийской частью,  корпусом и  1-й  Конной
армией, затем войсками военных округов, в 1924-1937 гг. инспектор  кавалерии
РККА, в 1939-1941 гг.  заместитель и 1-й заместитель наркома обороны СССР, в
1941-1945 гг. главнокомандующий войсками Юго-Западного  и Северо-Кавказского
направлений. Резервного и Северо-Кавказского фронтов,  представитель  Ставки
ВГК, член ЦК ВКП(б) в 1939-1952 гг., член ВЦИК, ЦИК  и Президиума Верховного
Совета СССР до 1973 г.. Маршал Советского Союза с 1935 года.
     10 ЯКИР И.Э. (1896-1937)--рабочий, член РСДРП с 1917 г., участник обеих
революций 1917 г., в Гражданскую войну занимал  военно-политические  посты и
командовал  группами войск  и  дивизиями,  с  1921  г.  командовал  войсками
Крымского и  Киевского  военрайонов. Киевского  военного  округа,  начальник
Главупра военно-учебных заведений РККА, ком. войсками Украинского и
     Киевского  ВО  (до  1937  г.), в 1937 г. --Ленинградского ВО, слушатель
Высшей  военной  академии Генштаба Германии, с  1930 г. член  Реввоенсовета,
затем Военного совета Наркомата обороны СССР, с 1934 г. член ЦК ВКП(б), член
ЦИК СССР, командарм 1-го  ранга с 1935  года.  Репрессирован, реабилитирован
посмертно.
     11  КУЛЬКОВ М М. (1891-1938)--рабочий, член РСДРП с 1915 г., после 1917
г.  занимал ответственные  советские и партийные  посты, в 1935 г. заведовал
отделом парткадров в  МГК  ВКП(б), затем 2-й секретарь  Московского комитета
партии. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     12  ФИЛАТОВ  Н.А.  -- член РСДРП  с 1912  г.,  известный работник  ряда
органов советского аппарата.
     13 КОРЫТНЫЙ  С.З. -- член РКП(б) с 1919 г., позднее был преимущественно
партийным работником.
     14 АНТИПОВ Н.К. (1894-1938) -- рабочий, член РСДРП с  1912 г., участник
обеих  революций 1917 г., затем заместитель председателя  ВСНХ, председатель
Петроградской  ЧК, секретарь  Казанского  губкома  РКП(б),  с  1920  г. член
Президиума ВЦСПС, с 1923 г. секретарь Московского комитета РКП(б), в 1925 г.
секретарь  Уральского обкома партии,  с  1926  г.  секретарь  Ленинградского
губкома  и  Северо-Западного  бюро  ЦК  ВКП(б), с  1928  г.  нарком  почт  и
телеграфов  СССР,  с  1931  г.  заместитель  наркома  РКИ  СССР,  с  1935  г
председатель   Комиссии  советского   контроля  при  Совнаркоме  СССР,  зам.
Председателя Совнаркома и  СТО СССР,  с 1924 г. член  ЦК партии, член ВЦИК и
ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     15 РАБИНОВИЧ Д.М.
     16 ФИНКЕЛЬ И.Д.
     17 ЕНАКИЕВО называлось тогда Рыково.
     18  В  1938  г.   работники  Ивановского  областного  управления  НКВД,
арестовав 3-го секретаря обкома партии Шульцева, вынудили его дать показания
о наличии в  области некоего "запасного правотроцкистского блока" с участием
в   нем   секретарей  обкома  ВКП(б)  Симочкина  и  Короткова,  председателя
облисполкома Аралова,  прокурора  области Карасика, председателя  областного
суда Волкова, еще около 30 человек; параллельно было арестовано свыше 40 лиц
командно-политического состава стрелкового корпуса РККА,  дислоцировавшегося
в этой области. Почти все они были репрессированы.
     19 ДУБОВОЙ И.Н.  (1896-1938) -- из  крестьян, член РСДРП  с  1917 г., в
Гражданскую войну  занимал  командные,  штабные  и  политические  должности,
начальник дивизий,  с 1924  г. командовал  стрелковым  корпусом, с  1929  г.
помощник, а с 1934 г. заместитель командующего войсками Украинского военного
округа, с 1935 г. ком.  войсками Харьковского военного округа, член Военного
совета  при Наркомате  обороны  СССР,  командарм  2-го  ранга с  1935  года.
Репрессирован,  реабилитирован посмертно. Что  касается  Щорса,  то  Дубовой
оставил о нем книгу "Мои воспоминания о Щорсе" (Киев, 1935).
     20  ГАМАРНИК  Я.Б.  (1894-1937)--  из служащих,  член РСДРП  с 1916 г.,
участник  обеих  революций 1917  г.,  в Гражданскую войну активно боролся за
Советскую власть на Украине, занимал  военно-политические посты,  с 1920  г.
председатель  Одесского и Киевского  губкомов РКП(б), Киевского губревкома и
губисполкома,   с   1923    г.   председатель    Приморского   губисполкома.
Дальневосточного ревкома и крайисполкома, секретарь Далькрайкома ВКП(б),
     член Реввоенсовета Сибирского военного округа, с 1928 г. 1-й  секретарь
ЦК  КП(б)  Белоруссии и  член РВС  Белорусского  ВО,  с  1929  г.  начальник
Политуправления РККА, член Реввоенсовета СССР, ответственный редактор газеты
"Красная Звезда", с 1930 г. заместитель председателя РВС СССР и зам. наркома
по военным и  морским делам, 1-й зам. наркома обороны и член Военного совета
при   наркоме  обороны  СССР.  Перед  самоубийством  был  членом  Военсовета
Среднеазиатского военного округа, член ЦК  ВКП(б) с 1927 г., член Оргбюро ЦК
ВКП(б)  с 1929 г., армейский комиссар 1-го ранга  с 1935  г. Покончил  жизнь
самоубийством.
     21 ЩУСЕВ  А.В. (1873-1949) -- архитектор,  участник плана реконструкции
Москвы 1918-1925 гг. и  Генерального плана  реконструкции  Москвы,  директор
Третьяковской  галереи  в 1926-1929  гг.,  московского  Музея архитектуры  в
1Э46-1949 гг., заслуженный  архитектор СССР с 1930 г., академик  с  1943 г.,
автор многих сооружений, градостроительных работ и научных трудов.
     22 КОСАРЕВ А.В. (1903-1939) -- из  рабочих, участник Гражданской войны,
член РКП(б) с  1919 г., с 1921 г занимал ответственные посты в органах РКСМ,
в 1926 г. секретарь Московского  комитета  ВЛКСМ, с 1927  г. секретарь  и  в
1929-1939  гг.  генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ,  с 1934 г.  член  ЦК ВКП(б),
Оргбюро ЦК партии и ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     23 ЛЮБЧЕНКО А.П. (1897-1937) -- из крестьян, фельдшер, член  Украинской
партии эсеров  с 1913г., партии боротьбистов с  1918г. и  РКП(б)  с 1920 г.,
участник  борьбы   за  Советскую  власть  на  Украине,  с  1921  г.  занимал
ответственные посты в советских и кооперативных органах, с 1927 г. секретарь
ЦК  КП(б)У,  с  1934  г.  Председатель   Совнаркома  УССР,  член  ЦИК  СССР.
Репрессирован,  реабилитирован  посмертно.  Его  имя (Афанасий) часто  пишут
по-украински (Панас).
     24 Весной 1917  г. Любченко  был  избран членом украинской  Центральной
рады, однако осенью  1917  г. за участие  в выступлении против правительства
Винниченко был арестован и приговорен к расстрелу. Его  спасло  вступление в
Киев 26 января 1918 г. частей Красной Армии.
     25  ПЕТЛЮРА  С.В.  (1879-1926)  -- сын извозчика,  участник украинского
национального движения,  публицист, с 1915 г. возглавлял Главную контрольную
комиссию Всероссийского  земского  союза  по  Западному  фронту, в  1917  г.
председатель Всеукра и некого войскового комитета и министр Центральной Рады
по  военным делам,  в 1918 г.  возглавлял  Всеукраинский союз  земств,  стал
главным атаманом войск Украинской народной республики, в 1919 г председатель
Директории, в 1920 г. заключил Варшавское соглашение с  Польшей о совместной
борьбе против Советской  власти, затем  эмигрировал.  Фотография, о  которой
упоминает Хрущев, относится ко времени, когда ее персонажи фотографировались
на групповом снимке как члены Рады
     26 Речь идет о председателе  Комитета по делам  искусств при Совнаркоме
(Совмине) СССР в 1939-1948 гг. М.Б.Храпченко.
     27 МИШАКОВА О.П.
     28 ПЯТАКОВ Г.Л. (1890-1937) -- из  мещан,  член РСДРП с 1910 г., в 1917
г.  руководил борьбой  за Советскую власть в  Киеве,  в 1918 г. председатель
Временного  рабоче-крестьянского  правительства Украины,  затем  был  членом
Реввоенсоветов  ряда  армий,  с  1920 г. заместитель  председателя  Госплана
РСФСР,  заместитель  председателя ВСНХ,  торгпред  во  Франции, председатель
правления Госбанка СССР. С 1932 г. заместитель (с 1934 г. 1-й зам.) наркома
     тяжелой  промышленности  СССР,  член ЦК  партии  с 1923 г.,  с  1927 г.
преследовался по  партийной линии как троцкист, исключен из партии в 1936 г.
Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     29 РУДЕНКО Р.А.  (1907-1981) --  из крестьян,  член ВКП(б) с 1936 г., с
1929 г.  работал в  органах  прокуратуры, в  1944-1953 гг. прокурор УССР  (в
1945-1946  гг. главный обвинитель  от СССР  на Нюрнбергском процессе главных
нацистских военных преступников), с 1953 г. генеральный прокурор СССР,  член
ЦК КПСС с 1961 г., действительный государственный советник юстиции.
     30  ЕЖОВ Н.И. (1895-1940)  --  рабочий, член РСДРП  с 1917 г.,  в  годы
гражданской  войны военный  комиссар,  с 1922 г. секретарь  Семипалатинского
губкома и  Казахского крайкома  партии, с 1927 г. в  аппарате ЦК  ВКП(б),  в
1929-1930  гг.   заместитель  наркома  земледелия  СССР.  В  1930-1934   гг.
заведующий  Распределительным отделом и отделом кадров ЦК ВКП(б) и с 1934 г.
заведующий Промышленным отделом, с 1936 г. секретарь ЦК ВКП(б), председатель
КПК  при  ЦК партии, заместитель  председателя Комитета резервов СТО СССР, в
1936-1938  гг.  нарком  внутренних  дел  СССР.  С  1938  г.  нарком  водного
транспорта, с 1935 г. член Исполкома Коминтерна, с 1934 г. член ЦК ВКП(б), с
1937 г. генеральный комиссар государственной безопасности 1 ранга. Арестован
в 1939 г., затем расстрелян за преступную деятельность.
     31 МАЛЕНКОВ Г.М. (1902-1988)  -- из  служащих, член РКП(б) с 1920 г., с
1925 г. работник аппарата ЦК ВКП(б), с 1930 г. в Московском комитете партии,
в 1934-1939 гг. заведующий  отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б),
с 1939 г.  секретарь ЦК партии (до 1953г.) и начальник управления кадров ЦК,
в  1941-1945 гг. член  Государственного  комитета обороны,  с  1946  г. член
Политбюро  ЦК ВКП(б),  в 1946-1953  гг. зам.  Председателя Совета  Министров
СССР.  В 1953-1955 гг. Председатель  Совета Министров СССР, в  1955-1957 гг.
министр  электростанций  СССР, член  ЦК партии в 1939-1957 гг., за участие в
так называемой  Антипартийной группе внутри ЦК КПСС освобожден в  1957 г. от
прежних   постов  и  переведен  директором   Усть-Каменогорской  ГЭС,  затем
Экибастузской ТЭЦ, в 1961 г. исключен из рядов КПСС.
     32  ЯРОСЛАВСКИЙ  Е.М. (1878-1943)--сын  ссыльнопоселенца, член РСДРП  с
1898   г.,  участник  трех   российских  революций,  один  из  руководителей
Октябрьского вооруженного восстания 1917 г. в Москве, затем на ответственных
партийных постах, входил в редколлегии и был ответственным редактором многих
общественно-политических  изданий, с 1931  г. возглавлял Всесоюзное общество
старых большевиков, с 1939 г. академик, лектор и  публицист, автор  работ по
истории Коммунистической партии и  пр., в  разные годы секретарь  ЦК партии,
член ее ЦК и ЦКК, ЦИК СССР.
     33 ЗЕМЛЯЧКА  Р.С.  (1876-1947) --  из  мещан, участница  революционного
движения  с 1896 г., член  РСДРП с 1898 г., активный деятель  большевистской
партии, один из организаторов Октябрьского вооруженного восстания 1917  г. в
Москве, затем  на военно-политической работе,  в 1920 г. секретарь Крымского
обкома ВКП(б), в 1924 г. член Юго-Восточного бюро ЦК РКП(б), в 1926-1933 гг.
член коллегии Наркомата РКИ и  коллегии Наркомата путей сообщения, с 1934 г.
член   Комиссии  советского   контроля,   заместитель   ее  председателя   и
председатель,  в 1939-1943  гг.  заместитель  Председателя  Совнаркома СССР,
затем зам. председателя КПК при ЦК ВКП(б), член ЦК партии с 1939 года.
     34 ХАРЕЧКО Т.И. -- член РСДРП с 1914 года.
     35 КЕДРОВ  М.С. (1878-1941)--сын  чиновника,  член  РСДРП  с  1901  г.,
активный  участник большевистского  движения  и  трех российских  революций,
после  1917 г. на ответственных военных и партийных должностях,  в 20-е годы
трудился  в СТО, ВСНХ, Наркомздраве СССР, прокуратуре. Красном Спортинтерне,
с   1932   г.  член   Президиума   Госплана  РСФСР,   с  1934   г.  директор
Военно-санитарного  института, автор публикаций по истории  Коммунистической
партии и Гражданской войны. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     36 КАПИЦА П.Л. (1894-1984)-- физик, в  1935-1946  и с  1955 г. директор
Института  физических  проблем  АН   СССР,   академик  с  1939  г.,  лауреат
Нобелевской премии 1978 года.
     37  ГИНЗБУРГ  С.З.  (род. 1897) --  из мещан, член РСДРП  с 1917  г., в
20-30-е  годы  работал  в  советских  и  хозяйственных  органах,  нарком  по
строительству СССР в 1939-1946 гг., затем министр по строительству военных и
военно-морских предприятий,  министр промышленности стройматериалов, с  1950
г. заместитель министров в ряде ведомств.
     38  БАГИРОВ  М.Дж.А.  (1896-1956)--член  РСДРП с 1917  г.,  с  1920  г,
заместитель   председателя   ревкома   Карабахской   области,   председатель
Азербайджанской ЧК и ГПУ,  нарком внутренних дел, заместитель председателя и
председатель  Совнаркома Азербайджанской ССР, в  1933-1953 гг. 1-й секретарь
ЦК и Бакинского комитета КП(б) Азербайджана,  в 1953 г. председатель Совмина
Азерб. ССР, член  ЦК партии с 1939 г., кандидат в члены Президиума ЦК КПСС в
1952-1953 гг., расстрелян за преступную деятельность.
     39  РУБЕН  Р.Г.  --  член  РСДРП  с  1917  г., затем  занимал различные
советские, военно-политические и партийные посты.
     40  РОМБЫ   --  нарукавные  знаки  различия  высшего  комсостава  РККА,
введенные в 1919 году. С 1924 г. их изготовляли из красной меди и крепили на
петлицах  гимнастерки.   Три   или  четыре  ромба  соответствовали   званиям
командарма или ком. войсками фронта.

                             окончание

   

  Все документы по истории