Все документы по истории



                          Никита Сергеевич Хрущев
             
                              ВОСПОМИНАНИЯ

                              Окончание

                                  назад

СНОВА НА УКРАИНЕ

     1938 год. Вызывает  меня Сталин и  говорит: "Мы  хотим  послать  Вас на
Украину, чтобы  Вы возглавили там  партийную организацию.  Косиор перейдет в
Москву   к  Молотову   первым   заместителем  Председателя  Совета  Народных
Комиссаров и председателем Комиссии советского контроля". Тут Сталин выразил
явное  недовольство Косиором. Я уже знал со  слов  Кагановича, что  Косиором
были недовольны. Каганович по поручению Сталина ездил  и "помогал" Косиору и
Постышеву "навести  порядок".  А  наведение  порядка  заключалось в  арестах
людей.  Тогда же  распространили  слух,  что  Косиор не справляется со своим
делом.
     Я  стал отказываться, так  как знал Украину и считал, что не справлюсь:
слишком велика  шапка, не по мне она. Я просил  не посылать меня, потому что
не  подготовлен  к   тому,  чтобы  занять  такой  пост.  Сталин  начал  меня
подбадривать.  Тогда  я  ответил:  "Кроме  того,  существует  и национальный
вопрос.  Я человек русский; хотя  и понимаю  украинский язык, но не так, как
нужно  руководителю. Говорить  на  украинском я  совсем не могу, а это  тоже
имеет большой  минус.  Украинцы, особенно интеллигенция,  могут принять меня
очень холодно,  и я бы не  хотел ставить  себя  в такое  положение". Сталин:
"Нет, что Вы! Косиор  -- вообще поляк. Почему поляк для украинцев лучше, чем
русский?". Я ответил: "Косиор --  поляк, но он знает украинский язык и может
выступать  на  украинском языке,  а я не могу. Кроме  того, у Косиора больше
опыта". Однако Сталин  уже  принял  решение и  твердо  сказал, что  я должен
работать на Украине. "Хорошо, -- ответил я, -- постараюсь все сделать, чтобы
оправдать доверие".
     Было назначено время  моего отъезда. Я попросил Маленкова подобрать мне
нескольких украинцев из московской партийной организации (там их было много)
или из  аппарата Центрального Комитета  партии. Это было  необходимо, потому
что  мне  сказали,  что  на   Украине  сейчас  нет  ни  одного  председателя
облисполкома и даже председателя Совета Народных Комиссаров (есть его первый
заместитель), нет  заведующих отделами обкомов и  горкомов  партии,  а  в ЦК
КП(б)У -- ни одного заведующего отделом.  Стали подбирать второго секретаря.
Вторым секретарем Маленков назвал товарища Бурмистенко1. Бурмистенко являлся
заместителем   Маленкова,   который   руководил  тогда  кадрами  ЦК  ВКП(б).
Бурмистенко я  знал мало.  Познакомился. Он произвел  на  меня очень хорошее
впечатление, и мы сошлись с ним характерами.
     Я  дал Бурмистенко поручение  подобрать  людей, которых  можно было  бы
взять с собой, человек 15 -- 20. Он подобрал, кажется, человек 10 из отделов
ЦК  и  из  Московской парторганизации.  Из последней взяли  Сердюка2  и  еще
кое-кого.  Сердюк  работал  тогда  первым  или  вторым секретарем Советского
райкома  столицы.  Сам он  коренной  украинец, отлично говорил на украинском
языке.
     Приехали на Украину, к Косиору.  Он  проинформировал нас о  сложившейся
обстановке  и   познакомил   с   кадрами,   которые   сохранились.   Провели
республиканский партийный пленум. Косиор представил пленуму ЦК КП(б)У меня и
Бурмистенко.  Нас кооптировали  в состав  пленума,  избрали в состав  членов
Политбюро и секретарями ЦК. Косиора освободили. Григорий Иванович Петровский
очень переживал все события на Украине, но
     вел  себя  по-стариковски  пассивно, хотя  был тогда  еще не  таким  уж
старым.
     Начали мы знакомиться с делом.  По Украине будто Мамай прошел. Не было,
как   я  уже   говорил,  ни  секретарей  обкомов  партии  в  республике,  ни
председателей облисполкомов.  Вскоре не стало и секретаря Киевского горкома.
Секретарем Киевского  обкома КП(б)У  был Евтушенко3. Сталин к нему относился
хорошо. Евтушенко я знал слабо, только по встречам  в Кремле, но считал, что
Евтушенко вполне  на своем месте.  Он нравился мне.  Вдруг из Москвы звонок:
"Евтушенко арестовали". Я и сейчас  не могу сказать, какие, собственно, были
причины для его ареста. Тогда объяснения  были стандартными  -- враг народа;
через некоторое  время человек уже сознавался, а еще  через  какое-то  время
собственноручно  давал  показания,  которые  рассылались,  кому  следует,  и
создавалось впечатление обоснованности ареста.
     Сталин вызвал меня в Москву и предложил,  чтобы я принял на себя посты,
помимо  секретаря  ЦК  КП(б)У,  еще  и  секретарей областного  и  городского
комитетов партии. Это просто немыслимо. Но  Сталин  сказал: "Подберите  себе
людей  в  помощь".  Я согласился,  хотя,  собственно,  моего  согласия и  не
требовалось.  Имелось предложение ЦК, и я  должен был  выполнить его. Вторым
секретарем  горкома  партии   избрали   Сердюка,   а  секретарем  областного
партийного  комитета  --  Шевченко4. Шевченко был  крестьянским  парнем,  он
удовлетворял  требованиям,  которые тогда предъявлялись такому секретарю. Мы
начали работать. Наркомом внутренних  дел Украины был Успенский5. Успенского
я  узнал,  работая  секретарем   Московского  комитета  партии.  Он  являлся
уполномоченным Наркомата внутренних  дел по Московской области,  и я часто с
ним общался. Он  докладывал  мне о положении дел и производил  на меня тогда
хорошее впечатление. Потом он был назначен комендантом  Кремля, откуда его и
послали наркомом внутренних дел Украины.  Я полагал,  что он будет правильно
информировать меня и помогать мне.
     Успенский развил  кипучую деятельность.  Как  выяснилось  после  смерти
Сталина, он буквально  завалил ЦК  докладными записками  о "врагах  народа".
Аресты продолжались. Помню, Успенский  поставил вопрос об аресте Рыльского6.
Я возразил: "Что  вы? Рыльский - видный поэт. Его обвиняют в национализме, а
какой он националист? Он просто украинец и отражает  национальные украинские
настроения.  Нельзя  каждого украинца, который  говорит на украинском языке,
считать  националистом.   Вы  же   на  Украине!".   Но  Успенский   проявлял
настойчивость. Я убеждал его:
     "Поймите,  Рыльский  написал  стихотворение  о  Сталине,  которое стало
словами песни. Эту песню поет вся Украина. А Вы хотите его арестовать? Этого
никто не поймет".
     Лично Рыльского я тогда не знал. Знал его как украинского поэта (нельзя
его  было  не знать), да и только. Это  был человек  с  характером,  который
защищал  национальные интересы  Украины,  язык  украинского народа,  активно
выступал,  смело  высказывался  по  различным  вопросам.  Это и  дало  повод
обвинить его в национализме и возвести в ранг "врага народа".
     Спустя    какое-то    время   приходят    ко   мне    Паторжинский    и
Литвиненко-Вольгемут7.  Паторжинского  я знал,  да  и  у  Сталина  он был на
хорошем счету как певец и как человек. Они  рассказали, что в  тюрьме  сидит
композитор, который написал музыку на стихи Рыльского о Сталине. Вся Украина
поет эту песню, а он сидит  в  тюрьме как националист. Я приказал Успенскому
доложить мне, на каком основании арестован композитор. Он  принес документы.
Посмотрел я их  и увидел,  что  оснований  содержать его в тюрьме нет. Я ему
сказал, что он поторопился с арестом. Считаю, что  его нужно освободить.  Не
помню, освободили  его по моему указанию или же я докладывал  Сталину. Одним
словом,  его  освободили  из  тюрьмы,  и  он  продолжал  свою  деятельность.
Впоследствии он был председателем Союза композиторов Украины8. К каждому дню
1  Мая и  к Октябрьским торжествам  получал я потом от  его  жены  и  дочери
поздравления. Я понимал это как благодарность за освобождение его  из тюрьмы
и от  петли, потому  что  кончилось  бы именно  этим.  Вот какая  была тогда
обстановка.
     Людей  тогда  на  Украине  просто  "тянули"  во  "враги".  Заместителем
Председателя Совета  Народных  Комиссаров на Украине был  прекрасный человек
Тягнибеда9. Я знал его, еще  когда он работал штейгером в Донбассе  и учился
на курсах  инженеров при горном техникуме  в  Юзовке. Потом, когда я работал
секретарем  Петрово-Марьинского райкома партии,  он какое-то  время трудился
одновременно  со  мной управляющим Карповскими рудниками (теперь  Петровские
шахты)  в  Вознесенске-Донецком.  Одним  словом,  это  был  прямой,  хороший
человек,  который  даже воевал в рядах Красной Армии. Это  большая редкость,
что  техник-штейгер был заодно с  большевиками и  участвовал  в  Гражданской
войне  на  стороне  красных.  Вдруг потребовали  его  ареста  и  представили
"обоснование".
     Когда  арестовали  первого зама. Совет Народных Комиссаров Украины стал
"чистым": не  было  председателя  Совнаркома,  не  было  и  заместителей.  Я
поставил вопрос перед Сталиным, что надо найти человека на пост председателя
Совнаркома. Еще раньше Сталин сам сказал мне, что в Днепропетровске тоже нет
секретаря  обкома  партии.  Днепропетровская  область  тогда  была огромной.
Занимала  она  чуть  ли  не  треть  Украины.  В  нее   входили   современные
Днепропетровская,  Запорожская  и  даже  часть Николаевской области. Сталин,
видимо, беспокоился о состоянии дел  в  Днепропетровске,  боялся,  чтобы  не
пошатнулась металлургия. Раньше секретарем обкома партии был там Хатаевич10,
но он был арестован еще до моего приезда.  Сталин  предложил:  "Может  быть,
туда  послать  Коротченко?".  Коротченко  был  тогда  секретарем Смоленского
обкома партии. Я, конечно, сразу согласился: "Давайте Коротченко!".
     Мы  сформировали там обком  и  горком партии. Я разъезжал  по  заводам,
беседовал  с  активом,  знакомился  с  людьми,  изучал обстановку. Поехал  в
Запорожье, в  Днепродзержинск.  В Днепродзержинске  познакомился  с  группой
партийных  работников и  инженеров,  в  том  числе  с  Брежневым.  Мы  стали
выдвигать последних на партийную работу, формировать  партруководство. Тогда
же  был  выдвинут  Корниец  11.  Он  был  секретарем  сельского  райкома  на
Днепропетровщине. Помимо Брежнева из Днепродзержинска12 выдвинули еще одного
человека, секретаря обкома партии по пропаганде.
     В  Донбассе   секретарем  обкома  партии,   был  Прамнэк13,  латыш   по
национальности.  До Донбасса он  работал, кажется, в Горьковской  области  и
считался хорошим секретарем. Вдруг  мне позвонил Сталин и сообщил, что нужно
выехать  в  Сталине,  потому что арестовали Прамнэка. Я его  уже  не застал.
Выдвинули туда  Щербакова 14,  который в то время был секретарем Московского
комитета партии... Еще  об обстановке той  поры:  попросился ко мне на прием
неизвестный человек.  Секретарь доложил,  что  он только  что освобожден  из
тюрьмы, сам учитель из Винницкой области, и хочет сделать важное сообщение.
     Я   его   принял.  Такой   молодой,   здоровый,  красивый  парень.   Он
представился,  рассказал, что был арестован, сидел в тюрьме, только вышел из
нее, пришел прямо ко мне и хочет сообщить, что его били и  истязали, вымогая
показания, что Коротченко  -- агент румынского королевского двора и является
здесь главой центра шпионов, который  ведет работу против Советской власти в
пользу Румынии. Поблагодарил я его за сообщение  и сказал, что  это клевета,
вражеская работа. Разберемся с этим делом, идите спокойно. Об этом посещении
я сообщил  запиской Сталину, он возмутился. А когда меня вызвали в Москву по
какому-то вопросу,  то и об этом тоже состоялся обмен мнениями. Сразу же был
послан следователь по  особо  важным  делам  (по-моему, товарищ  Шейнин  15,
теперь  уже покойный) разобраться в  сути события. Оказалось, что замешаны в
этом  деле  были три или пять человек. Они-то и состряпали  такое  обвинение
против Коротченко. Кончилось тем, что их арестовали и расстреляли.
     Сталин -- жестокий человек, он  уничтожал кадры, а с  другой стороны --
смотрите,   какую  проявил  заботу!  Заботу,   правда,   проявлял   он  тоже
драконовскими методами, но все-таки это была забота  о сохранении кадров. Не
пощадил он  тех чекистов. Это тоже способствовало росту моего расположения к
Сталину. Его  жестокость и несправедливость,  которую мы сейчас видим, тогда
нам не была видна. Наоборот, его поступки расценивались как решительность  и
непреклонность в борьбе за Советское  государство, за укрепление его  против
врагов,  кто  бы  ими  ни  оказался  и  в  каких  бы  формах  эта  вражеская
деятельность  ни проявлялась. Впоследствии Сталин  очень часто возвращался к
случаю с  Коротченко. В непринужденной обстановке,  когда за столом уже было
проведено  несколько  часов,  он  опять  и  опять  вспоминал: "Ну,  как  там
самуяр?". Он  называл его не Коротченко, а самуяром.  На XVIII съезде партии
выступали делегаты и  порой  заканчивали  свои  речи угрозами против Японии:
вот, мол, такие-сякие  самураи,  мы их! Коротченко был неряшлив в словах. Он
забывал фамилии даже  ближайших людей, многое путал. Самураи для  него слово
нескладное, и  поэтому  он  свое выступление закончил так: "Мы этим самуярам
зададим перцу!".  Так и остался "самуяром".  Сталин его иначе и не  называл,
вплоть до смерти.
     Обращается  Сталин  ко  мне:  "Ну, как там самуяр?". Я  ответил:  "Вот,
связался  самуяр с  румынским королем".  Сталин пошутил: "Или  с  королевой?
Сколько лет этой королеве?". Отвечаю: "Король там несовершеннолетний, а есть
мать-королева. Он,  должно  быть, связан с  королевой-матерью".  Это вызвало
хохот и  новые  шутки.  Конечно, то был  смех сквозь  слезы, если припомнить
существовавшую  тогда  обстановку. Ведь  те,  кто  обвинял  Коротченко, если
разобраться,  были очень простые  люди,  но они были  морально настроены  на
поиск врагов народа. Вот они и промышляли, желая отличиться, искали, за кого
взяться. Почему упоминался  контакт  с Румынией? Район, в котором зародилась
провокация, находился  в  Винницкой  области  и граничил с Бессарабией. Наши
чекисты  работали  против  румынской  агентуры.  У  нихто  и  родилась  идея
привязать человека к такой  агентуре и сделать главой агентов  --  кого  же?
Председателя Совета  Народных  Комиссаров  Украины Коротченко.  Полагаю, что
только то обстоятельство, что  Сталин лично  знал Коротченко и знал, что тот
не  способен  на  предательство, спасло  его.  Если  бы  этого  не было,  то
результат для Коротченко был бы плачевным.
     На Украине  была уничтожена тогда вся верхушка руководящих работников в
несколько этажей. Несколько раз сменялись кадры и вновь подвергались арестам
и  уничтожению. Украинская  интеллигенция, особенно  писатели,  композиторы,
артисты и врачи, тоже были под наблюдением, подвергались арестам и расправе.
Даже  такой  замечательный  поэт  и  государственный  деятель,  как   Микола
Платонович  Бажан16,  который  потом  стал  членом  партии, честный  и очень
приятный  человек,  преданный  Советскому  государству   и  Коммунистической
партии, подвергался нападкам,  и требовалось особо аргументировать, чтобы не
допустить его ареста. А Петро Панч?17 (тоже крупный украинский писатель). Не
знаю, как он сохранился.  За ним следили  и больше всего  доносили писатели,
вместе с  которыми он работал. К сожалению,  довольно часто он  выпивал. Эти
лица провоцировали его на  какие-то разговоры, а потом все это передавалось,
стряпалось дело, и вот уже документы готовы к аресту.
     Некоторые  лица  были  просто шарлатанами,  которые  избрали  для  себя
профессией   разоблачение   врагов   народа.   Они   терроризировали   всех,
бесцеремонно  заявляя  в  глаза:  "Вот  этот  --  враг народа".  Прикипало к
человеку   это  обвинение,  привлекало   внимание,  органы   НКВД   начинали
разбираться.  Следствие,  конечно,  велось  тайно,  к  человеку  приставляли
агентуру, а потом доказывали, что  это  -- действительно враг народа. Помню,
был  такой  нахал  (я  забыл  сейчас  его  фамилию),  начальник "Киевпаливо"
(Киевский комитет по  топливу),  который ходил  повсюду и обвинял  буквально
всех  по очереди; так  перед ним все  буквально дрожали.  На  заседании бюро
горкома  партии  он  бросил обвинение Сердюку, второму секретарю горкома. На
следующем заседании я вынужден был сам председательствовать и разбирать  это
обвинение.  Никаких данных к обвинениям, которые он  выдвигал против честных
людей, не  существовало. Но он  утверждал,  что и тут  сидят враги народа. А
тогда  не  требовалось  каких-то   фактов,   каких-то  доказательств.   Было
достаточно лишь нахальства и наглости.
     Мне рассказали  еще  об одном характерном случае.  Был на Украине такой
деятель, врач Медведь. После войны он работал
     в Министерстве  иностранных дел, входил в состав украинской  делегации,
которую   возглавлял  Дмитро  Захарович   Мануильский   18   в   Организации
Объединенных  Наций.  Он  хорошо  представлял  там  Украину, досаждал  нашим
врагам. О нем говорили: "Ревет,  ревет украинский Медведь". Он действительно
и голос имел "медвежий", и характер пробивной. Рассказывают, что  (а был  он
раньше, кажется, заместителем начальника областного  отдела  здравоохранения
то  ли в  Киеве, то ли в Харькове) на  партийном  собрании какая-то  женщина
выступает и говорит, указывая пальцем на Медведя: "Я этого человека не знаю,
но  по глазам его вижу,  что  он враг народа". Можете  себе  представить? Но
Медведь  (как  говорится,  на  то он и  Медведь) не  растерялся  и сейчас же
парировал:  "Я эту женщину, которая сейчас выступила  против меня,  в первый
раз вижу и  не  знаю  ее,  но по глазам вижу,  что  она проститутка". Только
употребил  он слово более выразительное.  Потом  это стало анекдотом  на всю
Украину, передавали из уст в  уста. Это  и спасло Медведя.  Если  бы Медведь
стал  доказывать, что он не верблюд,  не враг  народа, а честный человек, то
навлек  бы  на себя  подозрение.  Нашлось  бы  подтверждение заявлению  этой
сумасшедшей,  сознававшей, однако, что она не несет  никакой ответственности
за  сказанное,   а  наоборот,  будет  поощрена.  Такая  была  тогда  ужасная
обстановка.
     Возвращаюсь к моему  приезду на Украину. Уехал  Косиор.  Проводили  его
довольно сухо.  Не так,  конечно,  надо было  провожать  с  Украины Косиора,
проработавшего столько лет в ее партийной организации  и столько  сделавшего
для создания партийной организации Украины. Каганович рассказывал мне еще до
моего  отъезда  на Украину, что  его  приобщал  к  партийной работе как  раз
Косиор, читая лекции по политэкономии  на Владимирской горке  в  Киеве:  "Мы
ходили,  гуляли,  наслаждались  прекрасным видом на левый  берег Днепра, и я
слушал его. Фактически это были  учебные курсы.  Косиор читал  во время этих
прогулок лекции по политэкономии".
     Григорий  Иванович Петровский морально чувствовал себя  в  то  время на
Украине очень плохо. Я много  наслышался о Петровском еще до революции. Ведь
Петровский был избран в Государственную  думу от Екатеринославской губернии.
За него голосовали рабочие Донбасса и Екатеринослава. Однажды до революции я
был приглашен  на собрание -- воскресную сходку  в степной балке; там должен
был  выступать  Петровский.  Я  пошел,  но  сходка  не  состоялась.  Полиция
пронюхала о ней, и сочли, что не следует собираться. В Донбассе очень многое
было связано
     с именем  Петровского. Рудники,  на которых  я  был  секретарем райкома
партии  в 1925  -- 1926  годах, назывались  Петровскими. Они  и  сейчас  так
называются. Как раз  в районе этих  шахт тогда намечалась в  степи сходка...
Приближалось 60-летие Григория Ивановича. Но о нем сложилось  мнение, что он
не твердо стоит  на позициях генеральной линии  партии,  поэтому к нему было
отношение настороженное, да  и у меня была такая настороженность. Шла она от
Сталина. Я сказал Сталину, что  приближается 60-летие Григория  Ивановича  и
надо  бы его отметить, поэтому хочу спросить, как это сделать? Он  посмотрел
на меня: "60 лет? Хорошо. Устройте в его честь обед у себя. Пригласите его с
женой и членов его семьи, а больше никого". Так я и сделал. К тому времени у
Григория Ивановича  сложилось  в  семье очень тяжелое  положение:  его  сына
арестовали.  Я  знал  его  сына19.  Он  командовал  московской  Пролетарской
дивизией. Когда я работал в Москве,  то выезжал на праздник  этой  дивизии в
летние  лагеря.  Леонид Петровский считался  тогда хорошим  командиром. Зять
Григория Ивановича  (сын  Коцюбинского)20 был  арестован и  расстрелян. Дочь
Петровского  (жена  Коцюбинского)  жила  у Григория  Ивановича.  Можно  себе
представить, какая обстановка сложилась в его семье, какое было самочувствие
у  Григория Ивановича и  какое отношение к нему:  сын  сидит в  тюрьме, зять
расстрелян.
     Мною  был  устроен   обед  на  даче.  Пригласили   Григория  Ивановича.
Расселись:  моя  семья,  его  семья;  посидели,  выпили  по рюмочке  за  его
здоровье. Григорий Иванович, конечно, выглядел очень кислым, да и  я  не был
веселым.  Все прошло довольно формально, натянуто, Григорий  Иванович  очень
быстро распрощался и ушел. Дачи наши находились рядом, в пяти минутах ходьбы
одна от другой.
     Позднее  Сталин сообщил,  что  Григория Ивановича  отзывают  в  Москву.
Проводы были не такими, какие  нужны были бы согласно  положению. Формальные
состоялись проводы. Мне потом рассказывали чекисты, что он всю  дорогу очень
волновался,  особенно подъезжая  к  Москве, -- видимо, ожидал ареста. А  это
могло случиться. Сталин все мог тогда сделать!
     Выдвинули мы теперь других людей. Но эти, выдвинутые нами люди были уже
без дореволюционного прошлого, как  бы без  рода и племени, если  говорить о
революционной  деятельности.   Просто  товарищи  из  партактива,  почти  что
рядовые. Впрочем, тогда всех так выдвигали.
     Еще скажу о Киевской парторганизации. Вторым секретарем
     Киевского  обкома партии  был тогда  Костенко21. При  мне он был  очень
мало,   его   вскоре   арестовали.   Я   удивлялся:  простой   человек,   из
крестьян-колхозников, зачем ему лезть в дружбу с  врагами Советского  Союза?
Никак  не мог я  этого понять и решил  с  ним  побеседовать. Поехал в  НКВД.
Привели его из камеры. Я его спрашивал, а  он все подтверждал: "Вот такой-то
и  такой-то  сотрудничали со  мной  в этом деле". Я  ему:  "А еще кто был  с
вами?". "Больше никого не было". Ну и хорошо, я  уже обрадовался, что где-то
виден конец. Что он  действительно враг народа, у меня не было уже сомнений,
потому что он  лично и в довольно спокойном состоянии подтвердил это. Нарком
внутренних дел сказал, что он будет осужден к расстрелу.
     В  то время  были  случаи, когда  перед расстрелом  люди вдруг начинали
давать показания на других лиц, и таким образом создавалась непрерывная цепь
врагов. Я сказал: "Если Костенко станет еще на кого-то показывать, то  прошу
тогда его не  расстреливать, а сохранить для  того, чтобы разобраться в этом
деле".  Прошло  какое-то  время,  и  Успенский  мне  доложил,  что  Костенко
расстрелян, но  перед смертью упомянул Черепина22, уже работавшего на  месте
второго  секретаря  Киевского  областного  комитета  партии.  Хороший  такой
человек,  умница, прекрасно  знал  свое дело, да и  сельское хозяйство, умел
подойти к крестьянам. Впрочем, ему и приспосабливаться не надо было,  потому
что он сам был из крестьян. "Почему  же, -- спрашиваю,  -- Вы так сделали? Я
же   просил  вас  сохранить  его,   чтобы  можно  было  обстоятельно  с  ним
побеседовать. Сомневаюсь, что Черепин может состоять  в каком-то заговоре. А
теперь я не смогу ничего узнать, потому что того, кто показывал на него, нет
в  живых. Как же можно проверить?". Позвонил я Маленкову: "Товарищ Маленков,
дают показания на Черепина, а  я не верю, этого не может быть". "Ну, что же,
не веришь, так пусть и работает".
     Тогда  это  была большая  поддержка со стороны ЦК в лице Маленкова:  он
"сидел на  кадрах".  Прошло день-два, и он  звонит мне: "Знаешь, а все-таки,
может  быть,  лучше  всего передвинуть  этого Черепина  куда-нибудь? Кто его
знает? Все может быть... Возможно, он действительно был завербован?". Ну что
же делать?  Пришлось его  передвинуть. Я  выдвинул его  заместителем наркома
сельского  хозяйства  по  животноводству,  и  он  работал   хорошо,  честно,
преданно. Прошло еще какое-то время. Понадобился нам секретарь нового обкома
партии. Я предложил сделать на  Украине больше областей, но чтобы по  объему
они стали меньше -- для лучшего охвата дел при руководстве. Выделили Сумскую
область.  Я позвонил  Маленкову:  "Все-таки  сомневаюсь,  что  мы  правильно
поступили с  Черепиным, он  честный  человек.  Предлагаю  Черепина выдвинуть
секретарем  обкома  партии  Сумской  области".  Маленков согласился,  и  тот
работал там до самой войны. Когда началась война, от нас потребовались кадры
для  выдвижения членами военных советов соединений. Я назвал Черепина членом
одного Военного совета для соединения, действовавшего в районе Одессы.
     Война началась для  Красной Армии плохо. Я узнал, что Черепин погиб при
отступлении.  Командующий был  убит  или застрелился,  а Черепин пропал  без
вести.  Считаю, что он тоже был убит.  Генерал,  командующий,  был в военной
форме, и немцы знали, что он командующий. Для поднятия духа своей армии  они
хоронили тогда с почестями своих врагов -- наших генералов. Тот генерал тоже
был похоронен с  почестями, Черепин  же исчез бесследно.  Он  закончил  свою
жизнь как преданный,  верный сын Коммунистической партии, верный сын  своего
народа, своей Родины. А сколько таких людей было? Тысячи и тысячи!
     Да, именно  тысячи  невинных людей были в  те годы арестованы:  и члены
партии,  и кандидаты в члены партии,  и комсомольцы.  Собственно говоря, вся
руководящая верхушка страны. Думаю,  что она  была арестована  и  погибла  в
составе трех поколений руководителей, если не больше! Партийные  органы были
совершенно сведены на нет. Руководство было парализовано, никого нельзя было
выдвинуть без  апробации  со стороны  НКВД.  Если НКВД  давал  положительную
оценку тому или другому человеку, который намечался к выдвижению, только тот
и выдвигался.  Но  и апробация со  стороны НКВД никаких гарантий  не давала.
Имели  место случаи,  когда назначали  человека, и буквально через несколько
дней  его  уже  не  оказывалось на  свободе,  он  арестовывался. Здесь  тоже
находились свои объяснения: появились дополнительные допросы такого-то врага
народа,  тот  дал  более  обширные  показания и показал  на  этого человека,
который хорошо замаскировался и не был своевременно разоблачен, был выдвинут
в руководство. Потом оказывалось, что он состоит в заговоре  и тоже является
врагом народа.
     Конечно, это стандартное  объяснение, но оно имело свою  логику, потому
что действительно  какой-то арестованный давал  показания.  А  на  дававшего
показания  тоже кто-то  раньше дал  показания. И таким  образом  создавалась
замкнутая цепь порочной  практики руководства, которое становилось тем самым
на путь как бы самоистребления. Так оно и было. Сегодня представитель
     какой-то партийной организации  выступает  и  разоблачает  арестованных
ранее, а завтра и его самого уже нет, что тоже находило объяснение, дескать,
он ретиво разоблачал, потому что сам был замешан и  чтобы скрыть правду. Вот
вам и объяснение!
     Наиболее наглядным примером  может послужить Фурер23.  Фурер работал на
Украине  в  1920  году. Тогда  я  его  еще не  знал, потому что  он  человек
столичный, городской,  работал  не  то в  Киеве,  не  то в  Одессе,  не то в
Харькове,  сейчас  даже  не  знаю точно. Но  это  была  громкая  фамилия.  А
прогремела эта фамилия, когда я работал уже  в Москве в 1930-х годах. Он был
очень  хорошим организатором, хорошим  пропагандистом и хорошим рекламщиком,
умел  подать  материал,  сделать  хорошую  рекламу.  Так,  он  "обставил"  и
подготовил  выдвижение  Никиты Изотова24.  Я  бы  сказал,  что  и Изотова, и
Стаханова25 "родил" Фурер. Он организовал и собственноручно "обставил" выход
ударника  Изотова  из  шахты,  встречу   его   общественностью   с  цветами,
организовал  печать и кино.  Одним словом, сделал  большую рекламу, и Изотов
действительно  стал героем. Отсюда,  собственно,  и пошла  пропаганда  таких
достижений. Следом появились и другие последователи Изотова.
     Как-то, помню, Каганович спросил меня: "Вы знаете Фурера?". -- "Знаю по
газетам, а  в жизни  его  не встречал". -- "А я его знаю, он очень способный
человек. Вот бы заполучить его к нам, в Москву". -- "Мне неизвестно, как его
заполучить, но если  можно, то  пожалуйста. Это был бы полезный человек  для
работы  в Московской партийной организации". Каганович был  тогда секретарем
ЦК  партии,  так что  для него желаемого добиться  было  нетрудно.  Не знаю,
почему он  со  мной тогда советовался.  Видимо, хотел  подготовить,  чтобы я
правильно понял намеченное назначение. И Фурер перешел работать в Москву. Он
заведовал агитмассовым  отделом,  хорошо  развернулся, а я был  доволен. Его
авторитет в городской  партийной организации  и  в ЦК  был высок. Вспоминаю,
позвонил  мне Молотов  и спросил: "Как  вы смотрите, если мы  у вас  возьмем
Фурера?  Мы  хотим  его  назначить  руководителем   радиовещания".  Отвечаю:
"Конечно, Фурер будет, видимо, для такой работы хорош, только я очень просил
бы его  не  забирать, потому  что и  у нас он работает на интересном,  живом
деле. Для Московской парторганизации это была бы исключительная потеря".
     Молотов прекратил разговор, но я подумал, что он со мной не согласился.
Ведь фактически я подкрепил его мнение, что если появляется хороший работник
с периферии,  то его надо выдвигать выше, на освобождающееся место. Так люди
и должны продвигаться... Готовились мы к какому-то совещанию. Фурер попросил
дать ему  два или три дня  для подготовки. Он хотел уехать  за город, в  дом
отдыха "Осинки" в  районе  Химкинского водохранилища.  Поработал он там; все
было, как надо. Сталина и Молотова в то время в Москве не было, они отдыхали
в Сочи.
     В  Москве находились Каганович  и Серго Орджоникидзе. Я точно знаю это,
потому что когда заходил к Кагановичу, то часто встречал  у  него Серго. Они
нередко совещались по различным вопросам, готовили доклады Сталину. Во время
процесса не то над Зиновьевым, не то над Рыковым,  не  то  еще  над какой-то
группой я зашел к  Кагановичу.  У  него  был  Серго, и я  решил переждать  в
приемной вместе с Демьяном Бедным26. Каганович узнал, что я пришел, сразу же
сам вышел и предложил зайти в кабинет. Захожу. Демьяна Бедного тоже  вызвали
при  мне.  Ему было  поручено выступить против  этой  антипартийной группы с
басней или  стихотворением, высмеивающим и осуждающим ее.  Задание было дано
раньше.  Он  приносил  один вариант,  затем  второй, но  все  они  оказались
неприемлемыми.  И  тот  вариант, с  которым  он пришел  при мне, тоже не был
приемлем,  по мнению  Кагановича и Серго.  Его  стали деликатно критиковать.
Демьян,  огромный,  тучный  человек,  начал  объяснять,   почему   басня  не
получается: "Не могу, ну,  не могу. Старался я, сколько силился, но не могу,
у меня вроде как половое бессилие, когда  я начинаю о них думать. Нет у меня
творческого подъема".
     Я был поражен  такой  откровенностью.  Демьян Бедный ушел.  Я  не помню
сейчас, как  реагировали  Каганович  и Серго,  но,  кажется,  плохо на такое
откровенное признание,  что он чувствует бессилие  и  сравнил это бессилие с
половым. Это значит, что  у него существовало какое-то сочувствие к тем, кто
находился  на скамье подсудимых.  Естественно,  я тогда  был  не  на стороне
Демьяна Бедного, потому что верил в безгрешность ЦК партии и Сталина.
     Возвращусь  к  Фуреру. Вдруг  мне сообщают, что он застрелился.  Я  был
удивлен.  Как  такой жизнерадостный,  активный  человек, молодой,  здоровый,
задорный,  и вдруг  окончил жизнь  самоубийством? Сразу же забрали  из  дома
отдыха его тело и документы, которые он должен был подготовить. Нашли  очень
пространное  письмо,  адресованное Сталину  и другим  членам Политбюро.  Его
самоубийству предшествовал арест Лившица27.  Лившиц был заместителем наркома
путей сообщения. Это был очень активный человек, чекист во время Гражданской
войны. Я его по той поре не знал, но, говорят, он слыл очень активным
     работником.  Когда-то  он поддерживал  Троцкого,  но  в годы, когда  он
являлся заместителем наркома,  стоял, как считалось, на  партийных позициях.
Вопрос о троцкизме сошел со сцены и не являлся предметом диспута, это вообще
был  пройденный  этап в жизни Лившица, осужденный и сброшенный со счетов. Но
этот факт висел над Лившицем, а они были с Фурером большие друзья. Потом еще
кого-то арестовали, тоже из группы, близкой к Фуреру и Лившицу.
     Письмо  Фурера было  посвящено,  главным образом, реабилитации Лившица.
Видимо,  этот документ сохранился в архиве. Автор очень расхваливал Лившица,
что это честный человек, твердо стоит на партийных позициях, он не троцкист.
Одним словом, в вежливой форме, не оскорбительной (потому что Сталину пишет)
он хотел подействовать  на Сталина,  чтобы  тот изменил  свою точку зрения и
прекратил массовые аресты.  Фурер  считал,  что арестовывают  честных людей.
Автор  заканчивал  тем,  что  решается на  самоубийство,  так как  не  может
примириться с  арестами  и казнями невинных  людей. О Сталине он говорил там
тепло. Вообще в письме он давал всем членам  Политбюро довольно-таки лестную
характеристику.  Я  привез это письмо Кагановичу. Каганович  зачитал его при
мне  вслух.  Он  плакал,  просто  рыдал,  читая.  Прочел  и   долго  не  мог
успокоиться. Как это так, Фурер застрелился? Видимо,  он действительно очень
уважал Фурера. Тут же  Каганович сказал мне: "Вы напишите маленькое письмецо
Сталину и разошлите  его всем членам Политбюро". Я так и сделал. Несмотря на
то, что  при  самоубийствах  партийные организации отстранялись от  похорон,
Фурера  хоронили  именно  мы,  партийная  организация,  то  есть  Московский
комитет.
     Прошло  какое-то  время,  приближалась  осень.  Сталин  возвратился  из
отпуска  в Москву. Меня вызвали к нему.  Я  пришел, совершенно  ни о чем  не
подозревая. Сталин сказал: "Фурер застрелился, этот негодный человек". Я был
поражен  и  огорошен, потому что считал,  что Каганович  в какой-то  степени
отражал оценку Сталина. Каганович буквально ревел навзрыд при чтении письма,
и вдруг --такой  оборот. "Он  взял  на  себя смелость давать  характеристики
членам Политбюро, написал всякие лестные слова в адрес членов Политбюро. Это
ведь он  маскировался.  Он троцкист и  единомышленник Лившица. Я вас вызвал,
чтобы сказать об этом. Он нечестный человек,  и жалеть о нем не  следует". Я
очень переживал потом,  что оказался  глупцом, поверил ему и считал, что это
искреннее письмо, что человек исповедался перед смертью. Он не сказал ничего
плохого о партии, о ее руководстве,
     а написал только, что Лившиц и другие,  кого он знал,  -- честные люди.
Он своей смертью хотел  приковать внимание партии  к фактам гибели честных и
преданных людей. Для меня это было  большим ударом.  Каганович же позднее не
возвращался  при разговорах к  Фуреру. Фурер был стерт из памяти. Каганович,
видимо, просто боялся, что  я  мог  как-то  проговориться  Сталину,  как  он
плакал.  Собственно  говоря, он-то мне и  подсказал  разослать тот  документ
членам Политбюро и Сталину.
     Теперь  скажу  несколько   слов  об  открытых  процессах  над  Рыковым,
Бухариным, Ягодой,  Зиновьевым, Каменевым28. Они сохранились  в моей  памяти
крайне нетвердо.  Я  на  этих  заседаниях  бывал всего  раз или два. Один из
процессов проходил  в небольшом зале Дома союзов.  Обвинителем  был прокурор
Вышинский29. Не знаю, кто конкретно  были  защитниками,  но они имелись. Там
находились и  представители братских  партий и даже,  кажется, представители
прессы буржуазных стран,  но не утверждаю. Да это для моих воспоминаний и не
столь  важно, потому  что  все  это было  описано  и  в  нашей печати,  и  в
зарубежной. Я слушал допросы обвиняемых, был поражен  и  возмущен, что такие
крупные  люди, вожди, члены Политбюро, большевики с дореволюционным  стажем,
оказались связаны  с иностранными разведками и позволяли себе действовать во
вред нашему государству. Я хочу рассказать,  как сам я воспринимал признания
обвиняемых в то время. Когда Ягоду обвиняли в том, что он предпринимал шаги,
чтобы  Максима Горького  поскорее  привести к  смерти,  доводы  были  такие:
Горький любил сидеть у костра,  приезжал к Ягоде, и тот приезжал к Горькому,
поскольку они дружили.  Ягода  разводил большие  костры  с целью  простудить
Горького, тем самым вызвать заболевание  и  укоротить  его  жизнь. Это  было
немного непонятно для меня. Я тоже люблю костры и вообще не знаю таких,  кто
их  не  любит. Здоровый человек просто сам регулирует костер. Горького  ведь
нельзя  привязать к костру  и  поджаривать. Говорилось,  что добились смерти
Максима Пешкова, сына Горького, а  потом и Горький умер, а Ягода играл здесь
какую-то роль.
     Мне по  существу  дела трудно было  что-либо  сказать.  Я лишь  жалел о
смерти Горького и  воспринимал приводимый довод  несколько критически. Ягода
же соглашался,  что  он  преследовал такую цель,  разжигая  сильные  костры.
Помню, как прокурор задал Ягоде вопрос: "В каких отношениях были Вы с  женою
сына  Горького?". Ягода спокойно  ответил: "Я попросил бы таких вопросов  не
задавать и не хотел бы трепать имя этой женщины".
     Прокурор  не настаивал  на ответе,  после  чего  с  этим вопросом  было
покончено.
     Ясно, чем  завершились все эти процессы, --  страшными приговорами. Все
эти люди были казнены, были уничтожены как враги народа. Так они  и остались
доныне врагами  народа. Остались потому, что  уже после  XX съезда партии мы
реабилитировали  почти всех  невинных,  но  тех,  кто  проходил  по открытым
процессам,   мы   не   реабилитировали,   но  не  потому,  что  существовали
доказательства   вины.   Тут  имелись   соображения  другого  характера.  Мы
спрашивали тогда прокурора:  "Были ли  реальные  доказательства их вины  для
суда?". Никаких  доказательств  нет!  А  судя  по  тем  материалам,  которые
фигурировали  в деле этих людей, собственно  говоря,  они не  заслуживали не
только обвинения, но  даже ареста. Прокурор Руденко так и  докладывал членам
Президиума ЦК партии в 50-е годы.
     Почему же их тогда не реабилитировали? Лишь потому, что после XX съезда
партии, когда мы реабилитировали  многих несправедливо арестованных, на  это
бурно реагировали люди и  внутри нашей  страны,  и за границей. Руководители
братских  компартий  были  обеспокоены,  потому что это событие  потрясло их
партии. Особенно бурно проходили  эти процессы  в Итальянской и  Французской
компартиях. На тех судебных процессах, по-моему, присутствовали Морис Торез,
Пальмиро Тольятти30 и  другие руководители компартий. Они сами слышали, сами
видели,  сами,  как   говорится,   "щупали"  и  были  абсолютно   уверены  в
основательности обвинений.  Обвиняемые  признали  себя  виновными. Дело было
доказано, и они возвратились к себе домой убежденными, хотя тогда на Западе,
да и  в Советском  Союзе эти  процессы  очень  бурно обсуждались. Наши враги
использовали  их в агитации против компартий, против нашей идеологии, против
нашей советской системы.  Компартии  защищались,  доказывали  нашу  правоту,
основательность  этих процессов, писали,  что все обосновано,  все  доказано
фактами и признаниями самих подсудимых.
     К нам обратились Тольятти (Итальянская компартия) и Торез  (Французская
компартия) с заявлением, что  если будут реабилитированы и обвиняемые на тех
процессах,  которые проводились открыто, то создадутся  невероятные  условия
для   братских   компартий,   особенно   для   тех,   представители  которых
присутствовали в  зале заседаний.  Как очевидцы они потом докладывали  своим
партиям  и  доказывали,  что  процессы  были  проведены  на  основе  твердых
доказательств и юридически обоснованы. Мы договорились, что сейчас не  будем
их реабилитировать, но подготовим все
     необходимое для этого.  Пусть даст  заключение прокурор,  и мы  вынесем
закрытое  решение, что эти  люди  тоже являлись  жертвами  произвола.  Мы не
опубликовали свое решение по тем соображениям, которые я уже излагал, взяли,
как  говорится, грех  на душу  в  интересах  нашей партии, нашей  идеологии,
нашего общего рабочего дела. Ведь тех  не  вернешь к  жизни!  Мы  не  хотели
фактом  признания несостоятельности  этих процессов  вооружить  своих врагов
против братских компартий,  против таких их руководителей,  как Морис Торез,
Пальмиро  Тольятти, и других, которые  душой и телом  преданы рабочему делу,
настоящие марксисты-ленинцы.
     Троцким  и  вопросом  о его гибели мы не занимались.  Мы  не  поднимали
занавеса и  даже  не хотели этого. Мы  вели с Троцким идеологическую борьбу,
осудили  его, были и остались  противниками его идеологии, его концепции. Он
нанес  немалый  вред  революционному  движению, а  тем  более и погиб не  на
территории СССР, погиб без суда и следствия.
     В 1940 г. наш агент  подследил и убил  его, кажется, в Мексике.  За это
агента наградили орденом. Поэтому мы данной стороны дела не касались.
     Я  говорю здесь только о зиновьевцах, бухаринцах, рыковцах, о Ломинадзе
и  других. Ломинадзе кончил жизнь самоубийством. Огромное количество людей с
дореволюционным партстажем  тогда погибло, почти все партийное  руководство.
Мне  могут сказать:  "Что  ты,  мол, говоришь,  что взяли грех на душу и  не
опубликовали того  факта, что  открытые процессы тоже были несостоятельными,
потому что в материалах не было доказательств? А  как вообще обстояло дело с
ними?".  Считаю, что  борьба  с  ними была правильной,  потому  что  имелись
идеологические расхождения, существовали разные точки зрения насчет практики
строительства социализма, расхождения  с Зиновьевцами  и с правыми. Полагаю,
что мы, то есть ЦК партии и  Сталин, который был нашим вождем,  вели  борьбу
правильно и что проводилась она партийными  методами, путем дискуссий, путем
обсуждения   вопроса,   голосованием  в  партийных   организациях.   Тут  мы
пользовались именно  партийными, ленинскими методами. Может быть, и с той, и
с  другой  стороны  были  допущены какие-то неточности  и  перегибы,  это  я
допускаю. Но в основном борьба велась правильно и на демократической основе.
А  вот судить  их не было  нужды, да и не за что. Тут  был прямой  произвол,
злоупотребление  властью.  Все это подтверждало  предположение  Ленина,  что
Сталин способен  злоупотребить властью и поэтому нельзя держать его на посту
генерального секретаря.  Это  доказало  правоту Ленина, верность предвидения
Ленина.
     С  другой стороны,  если  бы  мы  опубликовали  правдивые материалы  об
открытых  процессах,  то это уже оказалось бы, пожалуй, абстрактной истиной:
конечно, раз это случилось, то  надо сказать  правду безотносительно к тому,
какой  след оставит сказанное и  какой вред будет  нанесен коммунистическому
движению. Ведь  сделанного уже не воротить. Если же говорить, кому это  было
бы  выгодно,  то только  нашим врагам,  врагам социализма,  врагам  рабочего
класса. А мы этого не хотели, потому и не поступили так. Основные же вопросы
мы не побоялись поставить на XX съезде партии,  опубликовали главное решение
и сказали своему народу, своей партии и  братским компартиям  все, что нужно
было сказать, чтобы восстановить честь и реабилитировать невинно загубленных
по вине Сталина.
     Да, мы  не хотели, не думая о последствиях, сделать  это в такой форме,
когда  материалы могли  бы  быть обращены  против  революционного  движения,
против  нашей  советской  системы,  против  нашей  партии,  против  рабочего
движения. Считаю,  что  мы правильно рассуждали. Мы  полагали,  что  пройдет
какое-то  время, когда все  жившие отойдут, как говорится, в мир иной, и вот
тогда такие документы могут быть опубликованы  и должны быть реабилитированы
все эти люди, потому что это были честные люди, преданные и очень ценные для
СССР,  но  просто  имевшие какие-то другие  взгляды. О многих  из них  Ленин
отзывался очень  лестно, хотя порой и критиковал их. Чтобы доказать  правоту
расправы над ними, кое-кем делается сейчас акцент  на критике,  которая была
со  стороны  Ленина  в   адрес   того  или  другого  деятеля,  и  совершенно
замалчиваются  их добрые дела  и  лестные отзывы Ленина о них.  Если  взять,
например,  Бухарина  -- это был действительно  любимец партии. Мое поколение
воспитывалось на  "Азбуке коммунизма"31, написанной  Бухариным  по поручению
Центрального  Комитета  партии.  Это  был  почти  официальный  документ,  по
которому рабочие в кружках обучались реальной азбуке коммунизма. Книга так и
называлась. Я уж не говорю,  что  в течение  скольких-то лет Бухарин являлся
редактором "Правды".  Это был действительно  редактор,  это был идеолог. Его
выступления:  и  устные  доклады,  и лекции, и  выступления в печати  против
троцкистов и  других  врагов  партии  внесли  очень  большую  лепту  в  нашу
внутрипартийную победу. А потом из него вдруг стали делать какого-то шпиона,
доказывать, что он продавал территорию СССР. Сейчас это выглядит
     просто сказкой для малолетних, а в принципе -- несостоятельная клевета.
     Из этого-то я и исходил, когда мы договаривались в Президиуме ЦК партии
о  способе разбора  упомянутых дел.  Я, конечно, жалею,  что мне  не удалось
завершить до  конца разбор этих дел и сбор всех необходимых  материалов. Мне
докладывали  о  них, но в годы моего  участия  в руководстве страной  мне не
удалось завершить  это. Ну, что  ж, то, чего не  сделал один, сделают  потом
другие.  А если не  другие,  то третьи,  потому что  правое дело никогда  не
пропадает. Я  считаю, что  свой долг члена партии  честно  выполнил и в этом
вопросе, насколько  мог, сделал все, чтобы реабилитировать тех, кто  невинно
сложили головы, а  на  деле были безупречными  членами партии и сами сделали
для  страны очень многое и во  времена подпольной деятельности,  и  во время
Гражданской войны, в  самое  тяжелое  время после победы Великого Октября, и
при   строительстве   социализма,    восстановлении   народного   хозяйства,
строительстве нашего пролетарского государства.
     Хочу продолжить теперь рассказ о других фактах, чтобы показать механику
подхода  и мышление Сталина эпохи неудержимого реакционного разгула,  культа
его  личности. Я  хотел  бы (это тоже очень  доказательный случай) напомнить
здесь  о товарище Задионченко32 (сейчас он  больной  человек). Я знал его по
Бауманскому  району столицы. Когда я в 1931 г. был  избран  секретарем этого
районного  партийного комитета, он  заведовал, по-моему, отделом культуры  в
райсовете. Вроде  бы существовала тогда  такая организация, сейчас  нетвердо
помню.  Одним словом,  я его знал, причем знал  с хорошей стороны. Когда  мы
разукрупнили районы, то сделали их больше по  численности, чем прежде, и  он
стал  секретарем  одного  из  райкомов  партии   в  Москве,   потом  работал
председателем Совета Народных Комиссаров Российской Федерации, и работал там
опять же хорошо. Туда он был выдвинут, когда меня уже не было в Москве.
     Когда было решено взять  Коротченко  из Днепропетровска и выдвинуть его
председателем  Совета Народных  Комиссаров  Украины,  встал  вопрос, кого же
послать в Днепропетровск? Сталин  считал,  что  туда нужен верный человек  и
крупный работник,  потому  что  Днепропетровску  всегда принадлежало высокое
политическое  и  экономическое положение в стране.  Кроме  того,  секретарем
обкома  партии там долгое время был Хатаевич, хороший  организатор  и  умный
человек. Мы тогда  предложили:  "Хорош был бы  туда  председатель Совнаркома
Российской  Федерации  товарищ   Задионченко".  Сталин  знал  Задионченко  и
согласился:  "А  что?  Он  станет  неплохим секретарем обкома,  давайте  его
возьмем". Послали его в Днепропетровск.  Я  считал, что  он  на своем месте,
думал, что  он доволен  таким  выдвижением по линии  партийной работы.  Но я
ошибся: он  переживал  это  событие, видимо, уже  привык  к  более спокойной
жизни.  Не знаю, чем конкретно  он занимался в  Совнаркоме РСФСР.  Наверное,
легче перечислить, чем не занимался. Фактически всеми делами РСФСР занимался
Совнарком  СССР, а  Задионченко  лишь повторял  его решения,  тут его  права
незаслуженно обкорнали. Но это уже другой вопрос.
     Тем не менее Задионченко работал в Днепропетровске хорошо, справлялся с
делом. Он  умный человек,  хороший организатор,  непоседа, не кабинетный  по
складу человек. Однажды произошел непредвиденный случай. В  Одессе проходила
партийная  конференция  ЦК КП(б)У. В Одессу  поехал  Коротченко. Закончилась
конференция, возвращается он  и рассказывает,  что к нему  во время перерыва
подошел какой-то товарищ, делегат  конференции, и  спрашивает: "Как поживает
мой  дядя?".  Я его  спрашиваю:  "Какой дядя?"  "Задионченко",  --  говорит.
Посмотрел  я  на  него,  вроде  бы внешне  похож на  еврея.  Задионченко  же
украинец. Какое же может быть кровное родство? "Задионченко -- это мой дядя,
передайте  ему  привет".  Фамилия  того  человека  была  Зайончик,  кажется.
Коротченко,  вернувшись  в  Киев, рассказал  мне об этом случае.  В то время
происходило  бурное  разыскивание  всяческих  родословных,  чтобы  не   быть
обманутыми, чтобы не  затесались в  наши ряды  какие-то враги.  Я и  сказал:
"Лучше всего спросить самого Задионченко"  -- и попросил о том Бурмистенко33
(он старый знакомый Задионченко). Поговорите ним и скажет, что мы просим его
откровенно обо всем рассказать. Это будет самое лучшее для него.
     Бурмистенко  его вызвал  и  провел с ним беседу. Бурмистенко  был очень
хороший товарищ, умел проявить деликатность в таких случаях. Затем пришел ко
мне и говорит: "Настаивает, что  он  именно Задионченко". Тогда мы посчитали
своим долгом выяснить,  чтобы  не оказаться в дураках. Мы  вовсе не считали,
что это какая-то клевета. Ведь Зайончик гордился своим дядей и передавал ему
привет.  Не  имелось подозрений, что  тут какой-то  подвох  для Задионченко,
который, дескать, скрывает свою  национальность и тот факт,  что когда-то он
взял другую  фамилию, чтобы  спрятаться за  ней.  К этому вопросу подключили
Наркомат внутренних дел. Впрочем, думаю, что тот раньше нас сам подключился,
потому что тогда партийные работники больше зависели от
     органов НКВД, чем они от нас. Собственно говоря,  не мы ими руководили,
а  они  навязывали нам свою волю, хотя внешне  соблюдалась вся субординация.
Фактически  своими материалами, документами  и действиями они направляли нас
туда и так, как хотели. Мы же,  согласно сложившейся практике, обязаны  были
во всем доверять их документам, которые представлялись в партийные органы.
     У НКВД это дело не потребовало больших усилий. Вскоре мы уже знали, что
Задионченко родился в местечке Ржищев Киевской губернии, около Канева.  Отец
его   --   кустарь-жестянщик,   мать  работала   табачницей  в   Кременчуге,
зарабатывала  немного и была женщиной нестрогого поведения. Отец умер, потом
мать заболела туберкулезом и тоже умерла.  Задионченко  (тогда еще Зайончик)
остался сиротой, его приютил  какой-то ремесленник.  Он воспитывался улицей,
кормился  у  добрых людей.  Так он  рос. Тут  грянули революция. Гражданская
война. Дальше уже сам  Задионченко рассказывал, что  мимо проходил  какой-то
кавалерийский  отряд, и  он увязался вслед.  Красноармейцы одели его, обули,
накормили и дали ему  фамилию уже  не  Зайончик, а Задионченко.  Так  ли это
было, не знаю, не в этом суть. Одним словом, мы обо всем этом узнали.
     Я несколько забежал  вперед и расскажу про  то, что мы узнали от самого
Задионченко.  Вызвал   я  его  и  говорю:   "Товарищ  Задионченко!   Товарищ
Бурмистенко с вами беседовал, вы все отрицали, а теперь мы все узнали. Зачем
вы сами  себе вредите? Знаем, что вы родились в городе Ржищеве (он  стал уже
городом), знаем про вашего отца и вашу мать, кто они и как кончили.  Главное
же,  нет  никакой  нужды  скрывать,  что  вы   Зайончик,  что  ваш  отец  --
ремесленник, а мать -- рабочая". Он заплакал, начал просто рыдать: "Да, я не
имел мужества рассказать  сразу. Все  это правда. А теперь не знаю,  что  со
мной будет. Я раскаиваюсь, что скрыл это,  но никакого злого умысла не имел.
Скрыл  же потому,  что уже много лет живу как  Задионченко и привык  к  этой
фамилии, оторвался  от  фамилии Зайончик. Теперь я Задионченко,  и даже  моя
жена не знает, что я еврей. Это удар для моей семьи, и я не знаю, как сейчас
быть и что произойдет".
     Я его  успокоил: "Давно бы сказали, и ничего бы не случилось, а сейчас,
конечно, дело сложнее потому, что  подключился  НКВД,  и мы получили  оттуда
документы.  Ступайте,  возвращайтесь  в  Днепропетровск,  работайте,  никому
ничего не говорите об этом, даже своей  жене, ведите себя,  как прежде,  а я
доложу в ЦК партии". Он был опытным человеком, кажется, уже тогда являлся
     членом  ЦК партии и  понимал ситуацию. Я  сразу же  позвонил Маленкову:
этот  вопрос кадровый  и  прежде  всего  касался  Маленкова.  Рассказал ему.
Маленков очень хорошо знал Задионченко и с уважением относился к нему. "Это,
--  говорит, -- надо будет рассказать Сталину. Когда появишься в Москве, сам
это и сделай". Отвечаю: "Ладно".
     Приехал в Москву. Маленков ничего не рассказал Сталину, но не удержался
и  сообщил  Ежову  (а  может  быть, Ежов  узнал  через  Успенского,  наркома
внутренних  дел Украины?).  Одним словом,  когда  я  приехал, Маленков  меня
предупредил: "Имей в виду, что Задионченко по-твоему--еврей, а Ежов говорит,
что Задионченко  --  поляк". Тогда как раз было  время "охоты" на поляков, в
каждом человеке польской национальности усматривали  агента Пилсудского  или
провокатора. Отвечаю:  "Ну  как же  можно так говорить? Я точно знаю, что он
еврей. Мы знаем даже синагогу,  где совершался  еврейский обряд при рождении
мальчика". Я  побывал у  Сталина, рассказал ему. Он  воспринял  все довольно
спокойно. Меня это ободрило. "Дурак, -- сказал он  по-отечески, -- надо было
самому  сообщить,  ничего  бы  не  случилось.   Вы  не  сомневаетесь  в  его
честности?" Отвечаю: "Конечно, не сомневаюсь, это абсолютно честный человек,
преданный партии. Теперь из него  "делают" поляка". "Пошлите их к  черту, --
говорит, -- по рукам им надо дать, защищайте его". Отвечаю: "Буду защищать с
Вашей поддержкой"...  Из-за такой невинной  смены фамилии чуть не  произошла
беда с  преданным партийцем. Не  знаю, зачем он менял  фамилию?  Может быть,
красноармейцы подшучивали  над ним,  как над еврейским мальчиком, а он хотел
избавиться от этих неприятных шуток?
     Иной раз  действительно допускались неприятные шутки в отношении евреев
как среди русских, так и среди украинцев. Среди украинцев чаще случалось, но
не потому,  что  украинцы -- большие  антисемиты,  а  потому,  что  рядом  с
украинцами жило евреев больше. Евреи чаще других занимались мелкой торговлей
или   ремеслом.  Они   чаще  соприкасались  с  украинским  трудовым   людом,
встречались  на почве  взаимного расчета, работали  же  рядом редко. В  моей
деревне еврея  видели  только  тогда, когда  тот ездил за  пухом и  перьями,
выменивая  их на конфеты, колечки, какие-то блестящие  серьги. Одним словом,
Задионченко  сменил фамилию  без всякой  задней  мысли, а тут уже сделали из
него поляка. Ведь как с еврея с него  ничего  не возьмешь: известно, кто его
отец и кто мать. Из него надо было "сделать" не еврея, а поляка; поляк - это
иностранный  агент,  засланный Пилсудским. И уже протянулись  руки  за душой
Задионченко.  Я так пространно  об этом  рассказываю,  чтобы люди поняли  то
время,  в  котором  мы жили, и поняли наше положение, живших  в то время, ту
обстановку, которая сложилась. И вот в такой обстановке мы жили и трудились.
Мы  не  только  боролись с  "врагами  народа", но  боролись  и за выполнение
планов,  а  планы  выполнялись все  (за  исключением  одного  года  из  всех
довоенных  пятилеток).  То был самый  тяжелый, самый  черный год  для  нашей
партии, наших кадров, и именно в этот год план не был выполнен: 1937 год.
     Посылая  меня на Украину,  Сталин  предупредил:  "Знаю вашу слабость  к
городскому хозяйству  и промышленности. Хотел бы предупредить  вас, особенно
не увлекайтесь Донбассом, поскольку вы  сами из  Донбасса, а больше внимания
обратите на сельское  хозяйство,  потому что  для Советского  Союза сельское
хозяйство  Украины имеет очень  большое  значение. Село у  нас  организовано
плохо, а в  промышленности кадры организованы лучше,  и там, видимо, для вас
не  возникнет особых затруднений". Такой линии я и  придерживался,  хотя мне
это было нелегко, потому  что я чувствовал тягу к промышленности, а особенно
к углю,  машиностроению и  металлургии.  Но раз Сталин сказал  про  сельское
хозяйство, то я стал больше заниматься сельским хозяйством, деревней, ездить
по Украине, искать передовых людей, слушать их и учиться у них.
     Мы   выдвинули   новые   кадры,   заполнили   обкомы,   облисполкомы  и
республиканские органы.  В  колхозах  эти  вопросы решались  легче,  хотя  и
колхозные кадры сильно поредели.
     Прибыли  мы  с  Бурмистенко на  Украину  в  январе  или  феврале;  пора
готовиться к  весеннему севу. На  юге иной раз случаются такие ранние весны,
когда  полевые работы  начинаются в феврале,  а  уж  в марте -- обязательно.
Стали  мы  готовиться  к посевной  кампании  и  вдруг  столкнулись  с  таким
явлением:  в  западных  областях  (Каменец-Подольский,  Винница,  Проскуров,
Шепетовка),   граничащих  с  Польшей,  налицо  массовая  гибель  лошадей.  Я
послушал,  что говорят  в  Наркомате земледелия,  выехал на  место, послушал
тамошних  жителей, долго разбирался, но  ничего толком  нельзя  было понять.
Лошади заболевали, быстро  хирели  и  дохли. По какой  причине,  нельзя было
определить.  Определить  невозможно  было  потому,  что  когда  комиссии   с
привлечением ученых, которые могли  что-то сделать, разворачивали работу, их
сразу  арестовывали  и  уничтожали  как  вредителей,  как виновников  гибели
лошадей.
     Вспоминаю про такой случай в Винницкой области. Приехал
     я в какой-то колхоз, где погибло очень много лошадей, и стал спрашивать
конюха, который, как мне сказали, сам видел, как "враги" травили лошадей. Он
мне и говорит: "Я  видел,  как  вот этот сыпал какое-то зелье, какие-то яды.
Поймали его.  Кем  же он оказался? Ветеринарным врачом". Объясняли  все  это
так. Эти области граничат с Польшей, и немцы через Польшу, да и  сами поляки
делают все, чтобы подорвать наше колхозное хозяйство и  лишить нас  рабочего
скота.
     Действительно, немцы вовсю готовились к войне. В какой-то степени  было
логично лишить нас лошадей -- ударить по экономике, по сельскому хозяйству и
по военным возможностям, потому что лошадь в те времена -- то же, что сейчас
танки  и  авиация.  Это  был  подвижной  род  войск. Мы еще  жили  событиями
Гражданской  войны и лошадям  отводили  большую роль в  будущей войне. Тут и
кавалерия,  тут  и  обоз,  без  которого  армия  воевать  не  может. Поэтому
объяснение  гибели  лошадей  актом вредительства со стороны  внешних врагов,
которые сомкнулись с внутренним врагом, находило понимание в людях. Но я  не
мог до конца  согласиться  с таким объяснением. Почему  же коровы и овцы  не
дохнут, а дохнут  только лошади? Мне хотелось послушать ученых, ветеринарных
врачей,  зоотехников,  но их ряды,  особенно  тех,  кто занимался  лошадьми,
сильно поредели.
     Спросил   я  наркома  внутренних  дел  Успенского:   "Есть   ли  у  вас
заключенные, которые обвиняются в травле лошадей?" -- "Да, есть" -- "Кто они
такие?" Он назвал фамилии  профессора Харьковского ветеринарного института и
директора Харьковского зоотехнического института. Второй -- украинец, первый
-- еврей. Я предупредил: "Я  к вам приеду. Вы их вызовете к себе  в кабинет.
Не хочу в тюрьму к ним ехать, побеседую с ними у вас". "Они, -- отвечают, --
сознались,  могут  вам про все  рассказать". А  перед этим я наркому сказал:
"Если профессор травил лошадей, то пусть он нам скажет, каким ядом травил, и
напишет химическую формулу  яда". Я хотел потом на этой формуле составить яд
и  поставить контрольный опыт. Профессор  дал  такую  формулу, и  я приказал
приготовить снадобье. Приготовили, положили лошадям в корм, они съели, но не
пали  и даже  не заболели.  Вот тогда-то у меня  и зародилось желание  лично
поговорить с тем профессором.
     Условились, и  я  приехал. Вызвали арестованных  (по  одному, конечно),
первым -- профессора, человека лет 50-ти,  седого. Спрашиваю: "Что вы можете
сказать  по  этому  поводу?" Он:  "Я уже  дал  два показания  и  могу только
подтвердить, что действительно мы
     немецкие агенты, имели  задание травить лошадей и делали это". "Как  же
так? Вы говорите,  что травили  лошадей, я попросил,  и  вы  дали химическую
формулу  яда. Мы составили  яд по этой  формуле  и дали животным, но  они не
погибли и даже не заболели". "Да, -- говорит, --  это возможно, потому что к
яду,  который мы сами  составляли, мы еще получали готовую добавку. Из каких
компонентов она состояла и какова  формула добавки, мы не знаем. Мы получали
ее прямо из Германии". И человек это сам  говорил! Знает, что я секретарь ЦК
КП(б)У,  видит,  что  я  интересуюсь  и  даже  как бы  подсказываю,  что его
признания, с  моей  точки  зрения,  несостоятельны, потому что  животные  не
погибают,  а он не  только не воспользовался  этим, но все сделал для  того,
чтобы  подтвердить показания  и доказать  правоту  своих мучителей-чекистов,
которые вынудили его дать ложные показания.
     Я был просто поражен: сколько же развелось врагов! Но немыслимое  дело:
немцы  --такие  антисемиты, и вдруг  еврей  работает на антисемитов. Все это
объяснялось  классовой  борьбой. Я  закончил  допрос.  Следующим  пригласили
директора.  Он тоже подтверждал,  хотя и не  так  твердо, но  подтверждал. Я
понимал, что сознаваться в таких вещах -- не шутка, и объяснял это  тем, что
они стараются найти  возможность  как-то облегчить  свою судьбу  раскаянием,
чистосердечным  признанием... Уехал  я  в  Центральный  Комитет, но  меня не
оставляла мысль,  что  что-то  здесь  все-таки  неладно. Решил обратиться  к
Богомольцу33.
     Я  с большим уважением  относился к президенту АН УССР, покойному ныне,
Богомольцу.  Очень  интересная  личность и крупный  ученый.  Как-то  он  мне
рассказывал  любопытный случай.  Заполняя анкету,  отвечал на вопросы:  "Где
родился?".  Написал: "В Лукьяновской тюрьме". Потом рассказывал: "Моя мать и
отец  --  народники, как раз были тогда арестованы  и  сидели в Лукьяновской
тюрьме. Мать была беременной, я там и родился". Человек он был умный и очень
хороший; беспартийный, но это только  формальность, а вообще человек он  был
советский, прогрессивных взглядов. Вот его я и попросил: "Товарищ Богомолец,
вы знаете,  что  гибнут лошади? Надо что-то предпринимать. Считаю, что нужно
создать комиссию из  ученых,  чтобы они  взялись за это дело и определили, в
чем  причина.  Не может же  быть,  чтобы  наука  была бессильна  и  не могла
определить причину гибели лошадей. Это же немыслимо в наш век. Я хочу, чтобы
вы возглавили  эту комиссию, потому что здесь во главе такой комиссии должен
стоять доверенный человек, которому  верили бы и на Украине, и в Москве.  Вы
как   раз  такой  человек.   Вам  надо  взять  специалистов  --  зоологов  и
ветеринаров,  которые  могли  бы работать на местах,  выезжая в  области,  в
колхозы, а вы должны председательствовать".
     Я знал,  что  несколько  комиссий  уже  было создано,  но эти  комиссии
арестовывались, и люди гибли. Теперь все боялись входить в  комиссии, потому
что это предрешало судьбу  людей. Богомолец согласился, но без энтузиазма. Я
сказал  ему: "Так как арестовывали комиссии, то люди боятся их, но если  вы,
президент Академии наук, будете председателем, специалисты пойдут охотнее. Я
обещаю  вам, что  на все пленарные заседания  буду  приходить  и сам слушать
доклады  ученых. Нарком внутренних дел Успенский тоже будет приходить, чтобы
отрезать  возможность  обвинить   в  чем-либо  членов  этой   комиссии".  Он
согласился.  Я  предложил:  "Давайте составим  две комиссии,  которые  будут
работать параллельно. Если одной не удастся разобраться, то другая найдет".
     Я  преследовал  цель выяснить, действительно  ли  действуют  вредители?
Поэтому если вредители  и попадут в одну  комиссию,  то  в  другой  окажутся
честные  люди.  Кроме  того, две  комиссии,  два вывода,  два  мнения.  Нам,
руководителям, легче будет разобраться  в сложном  специальном  вопросе.  Во
главе одной комиссии поставили, кажется, профессора Добротько. Кто возглавил
вторую,  сейчас не  помню.  Объединял  всю  работу  Богомолец. Согласовывали
состав комиссии с  Наркоматом земледелия СССР. Тогда, по-моему, наркомом был
Бенедиктов34.  Его я  хорошо  знал.  Когда  я работал  в  Москве, Бенедиктов
являлся  директором Московского  овощного  треста, а до того был  директором
Серпуховского  совхоза,  находился  на  высоком счету как организатор  и как
специалист-агроном. Я был одним из  тех, кто способствовал его выдвижению на
пост наркома земледелия. Наркомат  предложил создать еще и  третью комиссию,
из московских ученых. Я  ответил: "Пожалуйста,  будем рады". Третью комиссию
возглавил профессор Вертинский.
     Все комиссии  выехали в западные  области  Украины и развернули работу.
Прошло  некоторое  время, и  Добротько обратился  к  Богомольцу  с  просьбой
вызвать  их  в   Киев  для  доклада.  Эта  комиссия  быстро  закончила  свою
деятельность, потому  что  Добротько  нащупал  правильный  путь и  определил
причину гибели лошадей.  Он  доложил,  что вопрос  сейчас  совершенно  ясен:
лошадей никто не травит, а гибнут они  в  результате  бесхозяйственности.  В
колхозах несвоевременно  убирают  солому  из-под комбайнов,  она остается на
полях, попадает под осенние дожди, мокнет. Потом ее убирают сырой, в  соломе
от сырости  развивается грибок, известный науке (насколько помню, называется
он "стахиботрис"). Обычно в природе он рассеян и попадает в желудок животных
в  малой  концентрации, так  что  они даже  не болеют.  При благоприятных же
условиях  --  сырость, тепло --  он  размножается в  больших  количествах  и
начинает  выделять  смертельный яд.  Лошадь,  съев  прелую солому,  получает
большое количество грибка и гибнет. На жвачных животных  --  коров  и  волов
грибок  не  действует. Закончил  Добротько  так: "Когда я  пришел  к  такому
выводу,  то заразил  себя этим грибком. У меня  началась болезнь, похожая на
лошадиную. Для меня вопрос теперь совершенно ясен".
     Профессор Вертинский не  подтверждал этого  и считал,  что изучение  не
закончено, что надо  продолжить работу. Вертинский --  московский профессор,
Добротько -- украинец. Это имело некоторое значение. Чтобы не сталкивать их,
я предложил  продолжить  работу: "Разъезжайтесь опять, и когда сочтете,  что
вопрос  уже  окончательно  выяснен, скажете. Мы вас тогда  опять  вызовем  и
послушаем". Разъехались. Прошло  немного времени, и Вертинский сообщил,  что
он  согласен  с выводами  профессора Добротько, что  можно на этом закончить
работу  на  местах и собраться  на пленарное заседание.  Собрались  в Киеве,
доложили. Вертинский полностью согласился  с  выводами Добротько.  Добротько
торжествовал. Он расшифровал причины  гибели лошадей. Способ борьбы оказался
очень простым -- надо вовремя убирать солому, чтобы она не самосогревалась в
сыром виде  и исчезло главное условие для разрастания грибка. Мы  проверили,
все  подтвердилось. Затем составили строгую инструкцию, как  убирать солому,
хранить ее и как скармливать скоту. Гибель животных прекратилась.
     Сталину было известно, что на Украине идет травля лошадей, и республика
может  остаться без рабочего скота. Поэтому,  когда  я приехал  в  Москву  и
доложил  о результатах  работы комиссий, он  был очень  доволен. Я предложил
наградить людей. Профессора  Добротько  наградили орденом Трудового Красного
Знамени. Он заслуживал  и ордена Ленина, но в те времена орден Ленина давали
очень  скупо.  Другим  дали  орден "Знак Почета"  и  медали.  Я  предложил и
Вертинского  (хотя он  играл  только  роль  катализатора:  сам-то ничего  не
сделал, а лишь  подтвердил выводы  Добротько)  тоже наградить орденом  "Знак
Почета".  Ведь тогда еще  имело значение,  кто разобрался: Москва  или Киев,
украинцы или русские. И я считал, что москвичей обижать не надо.
     Это была не только хозяйственная  победа  -- сохранение  животных, но и
политическая,    моральная    победа.   Сколько   председателей    колхозов,
животноводов,   агрономов,   зоотехников,   ученых   сложили   головы    как
"польско-немецкие  агенты",  сколько   их  погибло!  Я  вспоминал  потом   о
харьковском   профессоре,   о   директоре  института,   которые  тоже   были
расстреляны, и думал:  "Как же так? Как же это могло быть? Люди, теперь всем
ясно,  не виноваты, а  сознались?"  Видимо, я  тогда  нашел  этому  какое-то
объяснение, не помню, какое. Я не  мог  тогда и  предположить,  что  это был
враждебный  акт  со  стороны  органов НКВД,  я и  мысли такой  не  допускал.
Небрежность? Да, небрежность могла быть. Органы  эти считались безупречными,
назывались революционным мечом, направленным против врагов.
     Правда, когда Успенский был арестован, кое-что приоткрылось, но все это
мы  опять  увязывали  лишь с  отдельными  персонами  и  их  злоупотреблением
властью. Дело Успенского началось так. Однажды мне звонит по телефону Сталин
и говорит, что имеются данные,  согласно которым надо арестовать Успенского.
Слышно было плохо, мне послышалось не Успенского,  а  Усенко35.  Усенко  был
первым секретарем ЦК ЛКСМУ,  на него имелись показания, и над  ним уже висел
дамоклов  меч  ареста. "Вы можете,  --спросил  Сталин, --  арестовать  его?"
Отвечаю: "Можем". --  "Но это вы  сами должны сделать", --  и повторяет  мне
фамилию. Тут я  понял,  что надо арестовать не Усенко, а наркома Успенского.
Вскоре  Сталин  звонит  опять:  "Мы вот  посоветовались и  решили, чтобы  вы
Успенского не арестовывали.  Мы вызовем  его в Москву и арестуем  здесь.  Не
вмешивайтесь в эти дела".
     Началась  подготовка  к  посевной.  Я  еще  раньше  наметил  поездку  в
Днепропетровск. Поехал я к  Задионченко, а перед отъездом сказал одному лишь
Коротченко, что Успенский оказался  врагом народа и его хотят арестовать. "Я
уезжаю, а ты  остаешься здесь, в Киеве. Время от времени находи какой-нибудь
вопрос,  но  сугубо   деловой,  чтобы  тебя  не  заподозрили,  и  позванивай
Успенскому". Утром приехал  в Днепропетровск, пошел  в обком партии, и вдруг
-- звонок из Москвы, у телефона Берия. Берия в то время уже был заместителем
наркома Ежова. "Ну, ты, вот, в Днепропетровске, -- с упреком сказал он, -- а
Успенский сбежал". "Как сбежал?". "Сделай все,  чтобы не ушел за  границу!".
"Хорошо. Все, что можно сделать, сейчас сделаем. Закроем границу, предупрежу
погранвойска, чтобы они усилили охрану сухопутной  и  морской границ". В  ту
ночь у нас стоял густой туман.  Я сказал: "Ночь у нас была с густым туманом,
поэтому машиной сейчас доехать из Киева до границы совершенно невозможно. Он
туда не мог проехать". "Тебе, видимо, надо вернуться в Киев", -- посоветовал
Берия. Я возвратился в Киев, поднял всех на ноги. Водолазы сетями и крючьями
облазили весь Днепр и  речной берег, потому что  Успенский оставил записку с
намеками,  что   кончает  жизнь  самоубийством,  бросается  в  Днепр.  Нашли
утонувшую  свинью,  а Успенского  не  оказалось.  У  него  остались  жена  и
сын-подросток,  но они ничего не смогли  нам сказать. Видимо, сами не знали,
куда подевался муж и отец.  Мы продолжали искать бывшего наркома.  Не помню,
сколько  прошло времени -- месяц,  два  или три, и мне сказали, что  поймали
Успенского  в Воронеже. Оказывается, он прямо из Киева отправился поездом на
Урал, а с Урала приехал в  Воронеж. Там он попытался где-то устроиться  (или
даже устроился), но был арестован.
     Когда после бегства Успенского я приехал в Москву, Сталин так  объяснял
мне, почему сбежал нарком: "Я  с вами говорил по  телефону, а он  подслушал.
Хотя мы  говорили  по ВЧ  и  нам даже  объясняют, что подслушать  ВЧ нельзя,
видимо,  чекисты все  же могут  подслушивать,  и он  подслушал. Поэтому он и
сбежал". Это одна версия. Вторая такова. Ее  тоже выдвигали Сталин  и Берия.
Ежов по телефону вызвал Успенского в Москву и, видимо, намекнул ему, что тот
будет арестован. Тогда  уже самого Ежова подозревали,  что и он враг народа.
Невероятные вещи: враг  народа  --  Ежов! "Ежовые рукавицы"!  "Ежевика", как
называл  его  Сталин.   Из   Ежова   сделали  народного  героя,  острый  меч
революции...
     И вдруг Ежов -- тоже враг народа? Но в то время он еще работал.
     Тут  же  начались  аресты чекистов.  На  Украине арестовали почти  всех
чекистов, которые работали с Ежовым. Вот тогда мне кое-что и стало понятно в
деле с лошадьми. По этому вопросу какой-то следователь по особо важным делам
приезжал  тогда из  Москвы в Киев, вел  следствие.  Я видел  этого человека,
когда  я  беседовал  с профессорами:  здоровый  молодой  человек лет  35-ти,
сильный, большого роста. Он присутствовал, когда я вел эту беседу. Я сидел в
конце  стола  сбоку. Успенский,  как  хозяин, уселся  прямо  в створе стола,
профессор  --  напротив меня, а следователь --  позади  меня. Я потом сделал
вывод,  что,  когда  я  беседовал,  тот,  наверное,  кулаком  жестикулировал
профессору и "подбадривал" его подтвердить свои показания. Так он и сделал.
     Потом  этого  следователя  тоже  арестовали   и  расстреляли.  Таким-то
образом,  истязаниями  и   вымогательствами,   вынудили  честного   человека
сознаться в преступлениях,  которых не было.  Я  уже говорил,  что и  самого
преступления-то не было, потому что это был не  акт со стороны наших врагов.
Враги,  конечно,  делали все,  что  возможно,  против нас,  но  тут как  раз
оказались ни при
     чем.  Это  был  результат нашей  расхлябанности  в  колхозах,  простого
невежества. Вот  такая  была  обстановка.  Сколько же  тогда людей  погибло!
Успенский  заваливал меня бумагами, и  что  ни  бумага, то там враги, враги,
враги.  Он посылал  мне  копии, а  оригиналы  докладов  писал сразу  Ежову в
Москву.  Ежов  докладывал  Сталину,  а  я  осуществлял  вроде  бы  партийный
контроль.  Какой же  тут контроль, когда партийные  органы сами  попали  под
контроль тех, кого они должны контролировать? Было растоптано святое  звание
коммуниста, его роль, его общественное положение. Над партией встала ЧК.
     1 БУРМИСТЕНКО М.А. (1902-1941) -- из крестьян, член РКП(б) с 1919 г., в
20-е годы находился на комсомольской, военной и журналистской работе, с 1932
г.  второй секретарь  Калмыцкского обкома ВКП(б),  с 1936 г.  в  аппарате ЦК
ВКП(б), с 1938 г. второй секретарь ЦК КП(б)У,  с 1939 г.  член ЦК  ВКП(б), с
1941 г. один из  организаторов  партизанского  движения  на  Украине и  член
Военного совета Юго-Западного фронта. Погиб на фронте.
     2  СЕРДЮК  З.Т.  (1903-1982)  --  в  1939-1941,  1943-1947  гг.  второй
секретарь, в 1947-1949 гг. первый секретарь Киевского обкома КП(б)Украины, в
1941-1943 гг. на политработе в  Красной Армии, в 1949-1951  гг. секретарь ЦК
КП(б)У, в 1952-1953 гг. первый секретарь Львовского  обкома КП(б)У, в 1954--
1961 гг. первый секретарь ЦК КП  Молдавии,  затем первый заместитель КПК при
ЦК КПСС.
     3 ЕВТУШЕНКО Д.М.
     4 ШЕВЧЕНКО И.И.
     5  УСПЕНСКИЙ  А.И.  работал  наркомом  внутренних дел УССР  в 1938-1939
годах.
     6  РЫЛЬСКИЙ М.Ф.  (1895-1964)  --  поэт,  переводчик  и  публицист,  по
профессии учитель, член ВКП(б) с  1943  г., академик  АН УССР с 1943 г. и АН
СССР  с 1958 г., председатель Союза писателей УССР в 1943-1946 гг., директор
Института искусствоведения, фольклора и этнографии АН  УССР в 1944-1964 гг.,
активный общественный деятель.
     7 ПАТОРЖИНСКИЙ  И.С. (1896-1960) -- певец и педагог, член ВКП(б) с 1946
г., солировал  с 1925 г. в Харькове и с 1935 г. в Киеве, с 1946 г. профессор
Киевской консерватории, народный артист СССР с 1944 года.
     ЛИТВИНЕНКО-ВОЛЬГЕМУТ М.И. (1892-1966) --  певица и педагог, член ВКП(б)
с 1944., солировала с 1914 г. в Петрограде, Виннице, Харькове и с 1935 г.  в
Киеве, с 1944 г.--профессор Киевской консерватории, народная артистка СССР с
1936 года.
     8  Речь идет о  ДАНЬКЕВИЧЕ К.Ф. (1905-1984)  -- композиторе,  пианисте,
дирижере   и  педагоге,  члене  ВКП(б)  с  1946   г.,   профессоре  Одесской
консерватории с 1948  г.. Киевской консерватории с 1953 г., народном артисте
СССР с  1954 года. Он  возглавлял Союз композиторов Украины, о чем упоминает
Хрущев; в 1941-1944 и 1956-1967 годах.
     9  ТЯГНИБЕДА  Я.Ф.   (1895-1942)--член   РКП(б)  с   1920  г.,  работал
заместителем председателя Совнаркома УССР с октября 1937 г., а в 1938 г. был
репрессирован.
     10 ХАТАЕВИЧ  М.М. (1893-1937)  --  сын торговца, член  РСДРП с 1913 г.,
участник обеих российских  революций  1917 г.,  затем на  партийной работе в
Белоруссии, Самаре и на Западном фронте, с 1921  г. -- секретарь Гомельского
и Одесского губкомов. Татарского обкома и Средне-Волжского крайкома  партии,
секретарь ЦК КП(б)У, с 1933 г.  первый секретарь Днепропетровского обкома, с
1937 г.  второй секретарь  ЦК КП(б)У, с 1930 г. член ЦК ВКП(б), член ВУЦИК и
ЦИК  СССР,  в  1932-1937  гг.  член  Политбюро  ЦК   КП(б)У.  Репрессирован,
реабилитирован посмертно.
     11 КОРНИЕЦ Л.Р. (1901-1969) --  из крестьян,  член ВКП(б) с 1926 г., на
партийной и  государственной  работе  с  1931  г., с  1938г.  2-й  секретарь
Днепропетровского  обкома КП(б)У,  затем председатель Президиума  Верховного
Совета  УССР,  в 1939-1944 гг. председатель и до  1953 г. первый заместитель
председателя Совнаркома (Совмина)  УССР, затем  министр  заготовок,  министр
хлебопродуктов и председатель им соответствующих  Государственных  комитетов
СССР, член ЦК ВКП(б) в 1939-1952 годах.
     12  БРЕЖНЕВ  Л.И.  (в  дальнейшем  Генеральный  секретарь   ЦК  КПСС  и
Председатель  Президиума  Верховного  Совета  СССР)  был  до  мая  1938   г.
заместителем председателя исполкома Днепродзержинского горсовета.
     13 ПРАМНЭК Э.К. (Прамниекс, 1899-1938)--рабочий,  член РСДРП с 1917 г.,
участник  Гражданской  войны, с  1924 г. на партработе в Нижнем  Новгороде и
Вятке, с 1930 г. 2-й  секретарь и  с  1934  г. первый секретарь Горьковского
крайкома и обкома ВКП(б), с 1937 г. секретарь Донецкого  обкома КП(б)У, член
ВЦИК и ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     14  ЩЕРБАКОВ  А.С. (1901-1945) -- рабочий,  член  РКП(б) с 1918 г.,  на
комсомольской,  затем партийной  работе  с 1918 г., с 1932 г. в  аппарате ЦК
ВКП(б),  с 1934 г. 1-й секретарь Союза писателей СССР, с 1936  г.  секретарь
Ленинградского, Иркутского и Донецкого обкомов  партии,  в 1938-1945 гг. 1-й
секретарь  МК и  МГК  ВКП(б),  с  1941  г.  секретарь  ЦК ВКП(б),  с 1942 г.
начальник   Главного    политуправления   РККА,   начальник   Совинформбюро,
зам.наркома обороны СССР, член ЦК ВКП(б) с 1939 года.
     15 ШЕЙНИС Л.Р. (1906-1967)--член ВКП(б) с 1929 г., работник  уголовного
розыска, затем сотрудник НКВД, писатель и драматург.
     16  БАЖАН Н.П. (1903-1983) -- поэт, переводчик  и общественный деятель,
сын военнослужащего,  член ВКП(б) с 1940 г., во время Великой  Отечественной
войны редактор газеты  "За  Радянську  Україну", с 1958  г. главный редактор
Украинской советской энциклопедии, секретарь Союза писателей СССР с 1967 г.,
академик АН  УССР  с  1951  г.,  в  1943-1948 гг.  заместитель  председателя
Совнаркома (Совмина) УССР.
     17 ПАНЧ П.И.  (Панченко, 1891-1978)  -- сын чиновника,  писатель,  член
ВКП(б)  с 1940  г.,  в  1941-1945  гг. ответственный  редактор  радиостанции
"Советская Украина".
     18 МАНУИЛЬСКИЙ Д.З. (1883-1959) -- из крестьян, член РСДРП  с 1903  г.,
активный   участник  социал-демократического   движения,   с   1917   г.  на
ответственных советских  должностях, с 1918 г. наркомзем УССР,  с 1922 г.  в
Коминтерне,  в  1928-1943  гг.  секретарь Исполкома  Коминтерна,  с 1944  г.
заместитель председателя Совнаркома и нарком иностранных  дел УССР, глава ее
делегаций на всех первых сессиях Генеральной Ассамблеи ООН, член ЦК ВКП(б) в
1923-1952 гг., член ЦИК СССР, с 1953 г. на пенсии.
     19  ПЕТРОВСКИЙ  Л.Г. (1902-1941) -- генерал-лейтенант  с  1941 г., член
РСДРП  с  1916  г., участник Октябрьского  вооруженного восстания 1917 г.  в
Петрограде, красногвардеец,  с 1918 г.  в Красной  Армии. Он погиб в  начале
Великой Отечественной войны  на  Западном фронте.  Репрессирован был  (о чем
упоминает Хрущев) в 1938-1940 годах.
     20   Сын    КОЦЮБИНСКОГО    М.М.    (1864-1913),    --    писателя    и
революционно-демократического   общественного   деятеля,   Коцюбинский  Ю.М.
(1896-1937) -- член  РСДРП с  1913 г., входил  в  состав  1-го правительства
Советской Украины,  в  1918  г.  главнокомандующий  ее  войсками,  затем  на
государственной,   дипломатической  и   хозяйственной  работе,   с  1934  г.
председатель   Госплана   и   заместитель   председателя  Совнаркома   УССР.
Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     21 КОСТЕНКОМ.В. был вторым секретарем Киевского обкома КП(б)У с декабря
1937 по июнь 1938 года.
     22 ЧЕРЕПИН Т.К.
     23 ФУРЕР В.Я.
     24  ИЗОТОВ  Н.А.  (1902-1951)  --  член  ВКП(б)  с  1936  г.,  забойщик
горловской  шахты   No  1  "Кочегарка",  выступил  в  1932  г.   инициатором
"изотовского движения" --  массового обучения молодых рабочих ударному труду
кадровыми  рабочими.   Став   затем  участником   "Стахановского  движения",
продолжал ставить рекорды по добыче угля с сентября 1935 года.  С 1937 г. на
руководящих постах в угольной промышленности, член ЦИК СССР.
     25  СТАХАНОВ  А.Г.  (1906-1977)  -- член  ВКП(б)  с  1936  г., забойщик
кадиевской шахты  "Центральная-Ирмино",  установил 1 августа 1935  г. рекорд
добычи  угля,  положивший  начало  "Стахановскому  движению".  С 1941  г. на
административной и инженерной работе в угольной промышленности.
     26  БЕДНЫЙ  Д.  (Придворов  Е.А.,  1883-1945)  --  поэт,  баснописец  и
песенник,  член РСДРП  с  1912 г.,  активно  служивший пером  большевистской
агитации.
     27 ЛИВШИЦ Я.А. --член партии эсеров с 1913 г., РСДРП с 1917  г., с 1919
г.  в органах ЧК и ГПУ. С 1924 г. на хозяйственной  работе, был заместителем
управляющего   харьковским    трестом   "Донуголь",    начальником    Южной,
Северо-Кавказской  и Московско-Курской железных дорог, с 1935 г. заместитель
наркома путей сообщения СССР.  Был  арестован в 1936  г. и расстрелян в 1937
году. Реабилитирован посмертно.
     28 А.И. Рыков  и Н.И.Бухарин были приговорены к расстрелу 13 марта 1938
г,  Г.Е.Зиновьев  и Л.Б.Каменев  --  24  августа  1936  года.  Г.Г.Ягода был
расстрелян 15 марта 1938 года.
     29 ВЫШИНСКИЙ А.Я. (1883-1954) -- из дворян,  член РСДРП (меньшевиков) с
1903  г.,  член  РКП  (большевиков)  с  1920  г., юрист, после  1917  г.  на
общественной,  административной,  преподавательской  и  судебной  работе,  в
1925-1928  гг. ректор 1-го  Московского  университета,  затем член  коллегии
Наркомпроса РСФСР, с  1931  г. в органах юстиции, с 1935 г. прокурор СССР, в
1939-1944  гг.  заместитель Председателя  Совнаркома  СССР, в  1940-1949 гг.
заместитель министра  и в  1949-1953  гг.  министр  иностранных  дел,  далее
постоянный  представитель СССР в ООН; член  ЦК ВКП(б) с 1939 г., автор работ
по юстиции.
     30 ТОРЕЗ М. (1900-1964) --  член Французской компартии с 1920  г., член
ее ЦК с 1924 г. и член Политбюро с 1925 г., генеральный секретарь ФКП
     в  1930-1964  гг.,  член  Исполкома  Коминтерна  в 1928-1943 гг. и  его
Президиума в 1935-1943 гг.
     ТОЛЬЯТТИ П. (1893-1964)  -- член Итальянской компартии с ее основания в
1921 г., член ее ЦК с  1922  г. и ее руководства с 1923  г.,  ее генеральный
секретарь  в  1926-1964  гг.,  член  Исполкома Коминтерна  с  1924  г.,  его
Президиума с 1928 г., его Секретариата -- с 1935 г.
     31 "Азбука коммунизма" -- популярная  работа социологического характера
(М.,  1920),  широко  использовалась в  системе  политического  просвещения.
Соавторы -- Н.И.Бухарин и Е.А. Преображенский.
     32 ЗАДИОНЧЕНКО С.Б.  -- член  РКП(б)  с  1919 г.,  потом  на партийной,
советской и хозяйственной работе. Член ЦК ВКП(б) с 1941 г.
     33  БОГОМОЛЕЦ  А.А.  (1881-1946)--  патофизиолог, с 1911  г.  профессор
Саратовского   университета,   с   1925   г.   профессор   2-го  Московского
университета, в 1928-1931  гг. директор Института  гематологии и переливания
крови, в 1930-1946 гг. президент АН УССР, академик АН УССР (с 1929 г.), БССР
(с 1939 г.) и  СССР (с 1942 г.), заслуженный деятель науки РСФСР с  1935 г.,
член ЦИК УССР  и СССР, автор крупных трудов по эндокринологии, физиологии  и
геронтологии.
     34 БЕНЕДИКТОВ И.А. (1902-1983) -- сын служащего, член ВКП(б) с 1930 г.,
аграрник, с  1931  г. директор  треста  овощеводческих  совхозов  Московской
области, с 1937 г. нарком совхозов РСФСР, 1-й заместитель наркома земледелия
СССР  (1938, 1943-1946 гг.)., нарком земледелия  СССР (1938-1943,  1946-1947
гг.),  министр сельского  хозяйства  СССР  в 1947-1955  гг.,  далее  министр
совхозов  СССР, заместитель  председателя  Госэкономкомиссии  СССР,  министр
сельского хозяйства  РСФСР, заместитель председателя Госплана РСФСР, посол в
Индии  (1953, 1959-1967 гг.) и  Югославии (1967-1970 гг.), член ЦК  партии в
1939-1941, 1952-1971 годах.
     35 УСЕНКО С.И.


УКРАИНА -- МОСКВА (ПЕРЕКРЕСТКИ 30-х ГОДОВ)

     Теперь  хочу рассказать  о  том,  как  Берия  был  выдвинут  в Наркомат
внутренних  дел  СССР первым заместителем  Ежова. Берия  работал в  то время
секретарем  ЦК  Компартии  Грузии.  Когда  я  работал в  Москве, то  у  меня
сложились с  Берией  хорошие,  дружеские отношения.  Это был  умный человек,
очень сообразительный. Он быстро на все  реагировал, и этим мне нравился. На
пленумах ЦК партии мы сидели всегда рядом и перекидывались репликами по ходу
обсуждения  вопросов или  о  тех или других ораторах, как это  всегда бывает
между близкими товарищами. Я уже упоминал об этом раньше.
     В 1934 году я отдыхал в Сочи. По истечении срока отдыха Берия пригласил
меня  возвратиться  в  Москву  через  Тифлис1.  Тогда  Тбилиси еще  называли
Тифлисом. Я поехал пароходом в  Батуми,  а из Батуми --  железной  дорогой в
Тифлис  и пробыл  там  целый день. Потом купил  билет  в Тифлисе  на Москву.
Поезда  тогда  ходили  из  Грузии  в  Россию  только  через  Баку. Я  сказал
проводнику,  что  займу  свое  купе  на  Северном  Кавказе, в  Беслане (так,
кажется,  называлась станция). Поехал Военно-грузинской дорогой и в  Беслане
встретил поезд.
     В Тифлисе я  познакомился с грузинскими товарищами. Грузия произвела на
меня  хорошее  впечатление.  Я  вспомнил былое, когда в  1921 году, во время
Гражданской войны был в Грузии вместе с воинскими частями. Наша часть стояла
тогда на станции Аджамети под Кутаисом, а в Кутаисе находился штаб. Иной раз
по долгу службы я ездил туда верхом, чаще всего от Аджамети до Кутаиса вброд
через  Риони. У меня сохранились хорошие впечатления от той поры, и мне было
приятно вновь взглянуть на Грузию, вспомнить былое, 1921 год. Сталин называл
меня в шутку  "оккупантом", когда  я рассказывал ему  о  своих  впечатлениях
насчет  того,  как   грузины,   особенно  грузинская   интеллигенция,  плохо
относились к Красной Армии.  Мне приходилось иной раз  выезжать в политотдел
11-й армии,  штаб которой  стоял в Тифлисе. Бывало, сидишь в вагоне вместе с
грузинами  моего же  возраста, еще  молодыми, обратишься к ним на русском, а
они мне не отвечают, делают вид, что не понимают русского, хотя я видел, что
это  бывшие  офицеры  царской   армии  и  хорошо  владеют  русским.  Простой
грузинский народ  вел  себя  иначе.  Крестьяне встречали  нас  всегда  очень
гостеприимно,  обязательно  угощали.   Если  случались  какие-либо  семейные
торжества, устраивались  обеды,  по-грузински  пышно. Наших  красноармейцев,
которые попадались им в такие часы, буквально затаскивали в дом, напаивали и
потом  провожали в воинскую часть. Никогда не  было ни одного случая насилия
над  красноармейцами, хотя  возможности  имелись:  вокруг  заросли кукурузы,
кустарники, лес.
     Когда  я  рассказывал  об этом  Сталину, он как  бы  возражал:  "Что вы
обижаетесь  на  грузин?  Поймите  же,  вы оккупант,  вы  свергли  грузинское
меньшевистское правительство". "Это, --  отвечаю,  -- верно, я  понимаю и не
обижаюсь, а просто говорю, какая была тогда обстановка".
     Теперь, во второй раз, познакомился я с Берией и другими руководителями
Грузии. Кадры мне понравились, вообще люди очень понравились. Единственно то
лишнее,  рассказывал я  Сталину,  что  чересчур  гостеприимны. Очень  трудно
устоять, чтобы
     тебя не споили, нехорошо это. "Да, это они умеют, -- отвечал Сталин, --
это они умеют, я их знаю". В те годы сам Сталин выпивал еще весьма умеренно,
и мне его умеренность нравилась.
     Однажды,  когда я был  в  Москве, приехав  из  Киева, Берию  вызвали из
Тбилиси. Все собрались у Сталина, Ежов тоже был там. Сталин предложил: "Надо
бы подкрепить НКВД, помочь товарищу Ежову, выделить  ему  заместителя". Он и
раньше ставил этот  вопрос,  при мне  спрашивал  Ежова:  "Кого вы  хотите  в
замы?".  Тот  отвечал:  "Если нужно,  то дайте  мне Маленкова". Сталин  умел
сделать в  разговоре паузу, вроде бы  обдумывая ответ, хотя у него уже давно
каждый  вопрос был обдуман. Просто он ожидал ответа  Ежова. "Да, -- говорит,
-- конечно, Маленков был бы хорош, но Маленкова  мы дать  не можем. Маленков
сидит на кадрах в  ЦК, и  сейчас же  возникнет новый вопрос, кого  назначить
туда? Не так-то легко подобрать  человека, который  заведовал бы кадрами, да
еще в  Центральном Комитете. Много пройдет времени,  пока он изучит и узнает
кадры".  Одним словом,  отказал ему. А  через какое-то время  опять поставил
прежний вопрос: "Кого в замы?". На этот раз Ежов никого не назвал.  Сталин и
говорит:  "А как  вы  посмотрите,  если  дать вам заместителем Берию?". Ежов
резко встрепенулся, но сдержался  и  отвечает: "Это  -- хорошая кандидатура.
Конечно, товарищ Берия может работать,  и  не только  заместителем. Он может
быть и наркомом".
     Следует  заметить,  что  тогда  Берия  и  Ежов  находились в  дружеских
отношениях.  Как-то в воскресенье Ежов пригласил меня и  Маленкова к себе на
дачу, там был и Берия. Это случалось не раз. Когда  Берия приезжал в Москву,
то всегда гостил у Ежова... Сталин ответил: "Нет, в наркомы он не годится, а
заместителем у вас  он  будет хорошим". И тут же продиктовал Молотову проект
постановления. Молотов  всегда  сам писал проекты  под диктовку Сталина. Как
правило,  такие заседания затем кончались  обедами  у  Сталина.  Я подошел к
Берии,  по-дружески  пожал  ему  руку  и  поздравил  его.  Он  незлобно,  но
демонстративно, хотя и тихо, послал меня к черту: "Ты что поздравляешь меня?
Сам  же не  хочешь  идти  на  работу в Москву".  Это он намекнул на то,  что
Молотов  просил, чтобы меня  утвердили заместителем Председателя  Совнаркома
СССР. Сталин согласился с этим и уже сказал мне об этом. Но я очень не хотел
такого назначения и начал просить Сталина не делать  этого. Сталин  вроде бы
прислушался к  моим словам. А  я  уговаривал: "Товарищ Сталин,  дело  идет к
войне. Сейчас меня  более или менее узнали  на  Украине,  да  и я  узнал эту
республику, узнал ее кадры. Придет  новый  человек, ему  будет сложнее.  Мне
полезнее  находиться  сейчас на Украине, чем идти  к товарищу Молотову, хотя
товарищ Молотов много раз меня уговаривал идти к нему".
     Молотов хорошо относился ко мне, высоко оценивая  мою  деятельность и в
Москве,  и  на Украине.  Он часто  звонил  в Киев  и советовался по тому или
другому вопросу. Например,  когда назначали наркомом земледелия Бенедиктова,
позвонил  ко  мне  и  спросил:  "Как  вы  смотрите  на  это,  вы  же  знаете
Бенедиктова?".  Отвечаю:  "Знаю. Наркомом  будет хорошим.  Высокое, конечно,
выдвижение сразу из директоров треста в наркомы, но это будет все же хороший
нарком,  знающий,  умеющий  работать  и   организовать  дело".  Или  вот   с
Малышевым2. Он был тогда главным  инженером Коломенского паровозного завода.
Я съездил в Коломну и после возвращения в Москву  многое рассказал Сталину о
Малышеве,  поскольку  он произвел  на меня очень хорошее впечатление.  Потом
позвонил мне Молотов и поинтересовался: "Как вы посмотрите, если мы выдвинем
Малышева наркомом машиностроения?". Отвечаю: "Очень хороший инженер. Считаю,
что  он  будет  также  очень хороший  нарком".  Так случалось  и  по  другим
вопросам, связанным с людьми, которых я знал.  Это свидетельствует о доверии
и  хорошем отношении Молотова  ко мне. Я так это  и расценивал. Да и Молотов
тогда мне нравился, но идти в Совнарком СССР я не хотел.
     Сталин  согласился  с моим аргументом насчет  близости  войны и сказал:
"Ладно,  пусть Хрущев остается на Украине".  Когда я стал поздравлять Берию,
именно  это он мне  и припомнил:  "Как  ты сам отбивался? Не  хотел?  А меня
сейчас  поздравляешь? Я тоже  не хочу идти в Москву,  мне  в Грузии  лучше".
"Постановление уже есть и вопрос решен, -- ответил я.  -- Ты теперь москвич,
прощайся со своей Грузией".
     Так был назначен Берия. Сталин при  этом  что-то надумал. Просто так он
ничего  не  делал. Он, видимо,  Ежову уже не доверял  или же не то чтобы  не
доверял, а  просто считал,  что  Ежов сделал свое  дело и ему пора на покой,
теперь нужно использовать  другого. Тогда я думал, что Сталин хочет  иметь в
НКВД  грузина.  Он доверял Берии,  а  через Берию  хотел  проверить все дела
Ежова. После  назначения Берии в Наркомат внутренних дел я встречался с ним,
приезжая в Москву. У  меня  опять сложились с ним хорошие отношения. Он  мне
рассказывал, что арестовывают много  людей, и сетовал: где же будет край? На
чем-то ведь надо  остановиться, что-то предпринять, арестовывают невинных. Я
соглашался с  ним. У  меня не имелось таких данных, но Берия  -- заместитель
наркома внутренних дел, и я доверял ему и уважал его: вот
     честный  коммунист,  он  видит,  что  допускались  неправильные аресты,
возмущается этим. Он и со Сталиным об этом говорил. Я знаю  точно, хотя меня
он убеждал, что у них об этом разговоров не возникало. Потом-то я понял, что
это был хитрый ход: он рассказывал об этом  Сталину,  чтобы подставить ножку
Ежову и самому занять место наркома.
     Ежовым Сталин был  уже недоволен. Тот сыграл свою роль, и Сталин  хотел
поменять на  ходу  лошадей, но продолжать ехать тем же курсом и осуществлять
те  же  дела. Для этого ему  нужны были другие люди.  Раньше  Ежов,  заменяя
Ягоду, уничтожил многие кадры, в том числе и чекистские,  которые работали с
Ягодой.  Теперь  Сталину (как я понял  это  после его  смерти)  понадобилось
покончить с  кадрами, которые выдвинулись при Ежове.  Берия и предназначался
для  этого. А  мы тогда  считали: все дело в  том, что он  кавказец, грузин,
ближе  к Сталину не только как член партии, но  и  как человек  одной с  ним
нации. Но у Сталина, как я потом  сделал вывод уже после его смерти, имелись
иные  цели.  А Ежов к  тому  времени буквально  потерял человеческий  облик,
попросту  спился.  Он  так  пил,  что  и  на  себя  не был  похож.  С ним  я
познакомился в 1929 году, во время обучения в Промышленной академии, и часто
встречался с ним по делам  академии. Она находилась в ведении ЦК партии, а в
ЦК кадрами занимался  как раз  Ежов. Академия  -- кузница  кадров, как тогда
говорили, поэтому  меня часто вызывали в ЦК к Ежову, и я  всегда  находил  у
него понимание. Он был простой человек, питерский рабочий, а тогда это имело
большое  значение,  --  рабочий,  да  еще  питерский.  Но  под  конец  своей
деятельности, в  конце своей  жизни, это был уже совершенно другой  Ежов.  Я
думаю, так повлияло на него то, что он знал, что происходит. Он понимал, что
Сталин  им  пользуется  как дубинкой для  уничтожения  кадров, прежде  всего
старых большевистских кадров, и заливал свою совесть водкой.
     Позднее  мне рассказывали следующее.  На последнем  этапе  его жизни  и
деятельности у него заболела жена.  Она легла в Кремлевскую больницу, но уже
было решено, что, как  только  она выздоровеет, ее арестуют.  Сталин  широко
применял такой способ ареста. Через жен ответственных работников он старался
раскрыть  "заговоры",  раскрыть  "предательство" их  мужей  -- ответственных
работников. Жены ведь  должны знать их секреты  и сумеют помочь государству,
разоблачить  врагов  народа.  Так  были арестованы  жены  Михаила  Ивановича
Калинина, Кулика3, Буденного,  позже и жена Молотова Жемчужина  4. Я даже не
знаю, сколько их было, таких; наверное, огромное количество невинных женщин,
которые пострадали за невиновность своих мужей. Все они были расстреляны или
сосланы.
     Жена  Ежова  стала выздоравливать и  вскоре должна была  выписаться, но
вдруг умерла.  Потом говорили, что она отравилась. Видимо,  так это и  было.
Сталин и Берия рассказывали, что перед тем,  как она отравилась,  в больницу
заходил Ежов, принес ей букет  цветов. Это был условный знак--  сигнал,  что
она будет арестована.  Вероятно,  Ежов  догадывался и  хотел устранить следы
возможного разоблачения его деятельности.  До  чего  дошло!  Нарком --  враг
народа! Мы считали: раз она отравилась, то  спрятала концы в воду и отрезала
возможность  разоблачить  своего  друга.  Впрочем,   независимо   от   того,
отравилась она  или  нет, Сталин  уже давно решил, еще  когда выдвигал Берию
заместителем Ежова,  что Ежов -- конченый человек. Ежов ему стал  не  нужен.
Продолжение  деятельности Ежова было не на пользу Сталину,  и он хотел с ним
рассчитаться.
     Ежова арестовали.  Я  случайно в  то время  находился в  Москве. Сталин
пригласил  меня  на ужин в Кремль, на свою  квартиру. Я пошел. По-моему, там
был Молотов и еще кто-то. Как только мы вошли и сели за стол, Сталин сказал,
что решено арестовать Ежова, этого опасного человека,  и это  должны сделать
как  раз сейчас. Он явно  нервничал, что случалось со Сталиным редко, но тут
он проявлял  несдержанность,  как  бы выдавал  себя. Прошло  какое-то время,
позвонил телефон, Сталин подошел к телефону, поговорил  и сказал, что звонил
Берия:  все в порядке,  Ежова арестовали, сейчас начнут  допрос.  Тогда же я
узнал, что арестовали не только  Ежова, но  и его заместителей. Одним из них
был Фриновский5.  Фриновского я знал  мало.  Говорят,  что это был  человек,
известный  по  Гражданской  войне,  из  военных,  здоровенный такой силач со
шрамом  на лице,  физически могучий. Рассказывали так:  "Когда навалились на
Фриновского,  то Кобулов6,  огромный  толстый человек, схватил  его сзади  и
повалил, после  чего  его  связали".  Об  этом рассказывали  как  о каком-то
подвиге Кобулова. И все это тогда принималось нами как должное.
     Считалось, что у нас есть  внутренние враги, а  начало их  разоблачению
было  положено  при  аресте  видных  военных  в  1937 году.  Они  сознались.
Говорили,  что командующий войсками Московского военного  округа7, когда его
вывели  на расстрел  и  спросили, кому же он служил,  -- заявил,  что служил
немецкой  армии  и  германскому  государству,  демонстративно  сделал  такое
заявление перед смертью.  Правда, казненный по тому же делу Якир в последние
секунды  жизни   выкрикнул:  "Да   здравствует   Сталин!",  после  чего  был
расстрелян. Когда об этом передали Сталину, он
     его  обругал: "Вот какой подлец, какой иуда. Умирая, все-таки отводит в
сторону наше следствие,  демонстрируя, что  предан  Сталину,  предан  нашему
государству".
     Началась деятельность Берии. Мясорубка работала так же,  хотя отводящих
от сути разговоров стало больше, именно со стороны Берии. При нас он Сталину
ничего не говорил об осуждении репрессий, а по закоулкам часто рассуждал  об
этом.  Он плохо говорил по-русски. Обычно так: "Очень, слюшай,  очень  много
уничтожили кадров,  что это  будет, что это будет? Люди же боятся работать".
Это он говорил правильно. Сталин совершенно изолировал себя от народа и ни с
кем  не общался, кроме  своего окружения.  А  Берия  знал настроения  людей,
агентура у него была очень большая, такая, что  даже трудно сказать, сколько
было агентов. Наконец и Сталин сказал, что были допущены перегибы.
     Однажды, не помню,  по какой  причине, Сталин заговорил со мной  на эту
тему. Видимо, потому что, и на меня  имелись показания. Когда  я  приехал на
Украину, там не  было  наркома торговли. Я с большим уважением  относился  к
Лукашову8. Лукашов работал начальником Управления  торговли в  Москве. Когда
Бадаев9  заправлял  кооперацией,  Лукашов  руководил отделом  овощей.  Очень
деятельный  и  хорошо  знающий свое дело человек. Торговля была  тогда плохо
поставлена,  продуктов не  хватало, требовалась  большая  изворотливость.  Я
спросил Сталина: "Товарищ  Сталин,  могу ли я пригласить из  Москвы на  пост
наркома торговли УССР Лукашова?". Он  лично его не знал, но  слышал о нем от
меня. "Хорошо, --  говорит, -- пригласите".  Спросил же я  потому, что когда
переходил на Украину, то поставил перед собой задачу: никого из москвичей не
брать, кроме тех, которых мне отобрал ЦК партии.
     Поработал  у нас Лукашов  недолго  и  был  арестован.  Меня  это  очень
смутило, потому что я  просил его кандидатуру у Сталина. Раньше познакомился
с ним  в Москве и очень уважал  его. И  вдруг --Лукашов враг народа! Это для
меня  был моральный удар. Как же так?  Я видел этого  человека, доверял ему,
уважал...  Ну, что делать? Не помню, сколько времени Лукашов  сидел, а потом
мне  вдруг  сообщили,  что  Лукашова  освободили. Приехал  он  в Киев, я его
принял, поговорил с ним. "Да, -- рассказывает, -- освободили, не  виновен я,
честный человек. Прошу верить мне так же, как верили и до моего ареста. Хочу
рассказать вам, что когда меня арестовали, то били нещадно и пытали. Ставили
скамейки,  на которых, расставив  ноги,  я  должен  был стоять,  до  предела
раздвинув их. При малейшем шевелении меня избивали так, что я терял сознание
с падал. И бессонницей томили, и другие методы пыток
     применяли. А знаете, чего от  меня требовали?  Чтобы я показал на  вас,
будто вы заговорщик, а я по вашему заданию ездил за границу для установления
связи".
     Действительно, был такой случай, когда я работал еще в Москве. У нас не
хватало  лука и других  овощных  культур,  в стране  не было семян, особенно
лука. Не помню, кто  тогда сказал, что эти семена можно купить в Польше  и в
других странах Запада, но  нужна  валюта. Я  попросил Сталина  дать валюту и
разрешить послать Лукашова. Лукашов закупил семена, привез, и мы их посылали
в  те республики и тем хозяйствам,  которые выращивали овощи  для  Москвы по
договорам. Тут сработал такой же метод,  как арест жен: арестовывали близких
к ответственным людям сотрудников, вот и  решили арестовать  Лукашова, чтобы
он сказал что-то обо мне. Лукашов оказался крепким человеком, отчего тогда и
остался живым. Конечно, ему просто повезло. Он и  сейчас жив, но уже инвалид
на пенсии. Инвалидом же его сделали в тюрьме.
     Я рассказал  Сталину  о  случившемся  с Лукашовым. Сталин же  мне: "Да,
бывают такие извращения. И на меня тоже собирают материалы".
     Двух моих помощников в Москве  тоже арестовали. Это я  рассматривал как
проверку меня  лично. Один из них,  Рабинович, -- молодой  хороший  скромный
человек.  Другой  -- Финкель,  тоже очень  хороший  человек,  исключительной
честности   и   скромности.   Он   занимался   главным   образом   вопросами
строительства, а сам по образованию был экономистом. Мне  его порекомендовал
Васильковский10,  редактор  газеты  "За индустриализацию".  Это была  газета
Серго  Орджоникидзе,  наркома  тяжелой  промышленности.  Сталин  потом  меня
спрашивал: "Что, арестовали ваших помощников?". Отвечаю: "Да,  хорошие были,
честные ребята".  "Да? А  вот они дают показания, сознались,  что  они враги
народа. Они и на вас показывают, что фамилию  вы носите не свою. Вы вовсе не
Хрущев, а такой-то. Это все чекисты стали делать, туда тоже затесались враги
народа и подбрасывают нам материал, вроде бы кто-то дал  им показания.  И на
меня  есть  показания,  что   тоже   имею  какое-то  темное  пятно  в  своей
революционной биографии". Поясню, о чем  шла  речь.  Тогда, хоть и глухо, но
бродили все же  слухи, что  Сталин  сотрудничал  в  старое  время с  царской
охранкой и что его  побеги из тюрем (а он предпринял несколько побегов) были
подстроены  сверху,  потому  что невозможно  было  сделать  столько  удачных
побегов. Сталин не уточнил, на что  намекали, когда разговаривал со мной, но
я полагаю, что эти слухи до него как-то  доходили. Он мне о них не сказал, а
просто заявил, что чекисты сами подбрасывают фальшивые материалы.
     В   Центре  считали   так:   пришел  Берия  и   расчистит   обстановку.
Действительно,  пошли новые  аресты чекистов.  Многих я  знал  как  честных,
хороших и уважаемых людей.  Был арестован Реденс, близкий к Сталину человек,
поскольку оба были женаты на родных сестрах. Муж старшей, Анны, -- Реденс, а
младшая. Надежда, -- жена Сталина. Реденс часто  бывал у Сталина, и я не раз
видел его за общим семейным столом Сталина, к  которому  тоже приглашался не
раз. И вдруг он смещен  с поста уполномоченного НКВД по Московской области и
послан в Среднюю Азию, в Ташкент. Потом его арестовали и казнили. Арестовали
и  других.  Яков Агранов, замечательный человек,  твердый чекист. Раньше  он
работал в Секретариате у Ленина11. Честный, спокойный, умный человек. Мне он
очень нравился.  Потом  он  был особоуполномоченным по  следствию, занимался
делом  Промпартии. Это, действительно,  был  следователь!  Он  и  голоса  не
повышал  при разговорах, а не  то чтобы  применять пытки. Арестовали и его и
тоже казнили.
     Берия  завершил  начатую  еще  Ежовым  чистку  (в  смысле изничтожения)
чекистских кадров еврейской национальности.  Хорошие были работники.  Сталин
начал, видимо,  терять  доверие к  НКВД и  решил брать туда  на работу людей
прямо  с  производства,  от  станка.  Это  были  люди  неопытные,  иной  раз
политически  совершенно неразвитые.  Им  достаточно было  какое-то  указание
сделать и сказать: "Главное, арестовывать и требовать признания", и все: они
сразу  же  делали. Как  я  уже  рассказывал  о  допросе Чубаря,  следователь
объяснял: "Мне сказали -- бить его, пока не сознается, что он "враг народа",
вот  я его и бил, он  сознался".  В НКВД пошли  уже такие кадры. Потом стали
брать туда на работу людей с партийных должностей. Машина была уже запущена,
и среди партийных работников не имелось фактически  человека, на которого не
было бы показаний.
     Помню, например,  такой случай. Звонит мне Вышинский: "Товарищ  Хрущев,
нам нужны кадры, и я хочу  выдвинуть своим заместителем  Руденко,  прокурора
Луганской области". Руденко  был  на Украине на хорошем счету, и я  слышал о
нем. Поэтому я попросил не забирать его в Москву. Мы сами имели  виды на его
выдвижение на  Украине. А потом сообщаю:  "Вам,  наверное, известно,  что на
Руденко  есть довольно большой материал? На него показывали те враги народа,
которые были арестованы и казнены. Вы знаете об этом?". Отвечает:  "Знаю, но
думаю, что это клевета".  "Я  тоже думаю, что  это  клевета. Но выдвижение в
Москву? Смотрите сами, как это будет расценено?"
     Наверное, Вышинский струсил, и Руденко остался на Украине.
     Мы его выдвинули в прокуроры УССР с той оговоркой, что на  него имеются
показания и надо, мол,  следить за ним. Потом он стал Генеральным прокурором
Советского Союза и доныне работает в этой должности. Вот как были замазаны и
оклеветаны  многие  честные  люди.  Я  бы  сказал  тут,  что  люди,  которые
клеветали, тоже были в свое  время честными, но их искалечили и физически  и
морально, заставив  служить такому  грязному делу и клеветать на собственных
друзей.
     Одним словом, работа по истреблению кадров продолжалась. И продолжалась
она почти до самой смерти Сталина, только в разное время в разных масштабах.
Украинское руководство,  как  партийное,  так  и советское,  было уничтожено
полностью: работники ЦК КП(б)У, секретари, заведующие отделами. Председатель
Совнаркома УССР  Любченко застрелился. Когда  Косиора отозвали  в Москву, то
вдруг через какое-то время  радиостанция, которая раньше носила имя Косиора,
перестала  называться  прежним именем и  стала  именоваться  просто Киевской
станцией. Это был сигнал, что Косиора уже нет. Я и сам узнал только по этому
сигналу, что  Косиор  арестован. А  ведь  он был  заместителем  Председателя
Совета  Народных  Комиссаров,  то есть заместителем  Молотова. Постышев  был
отозван с  Украины  и послан в  Куйбышев. Там  его  арестовали и  потом тоже
уничтожили. Хатаевич, секретарь  Днепропетровского  обкома  партии, работник
высокого уровня, тоже  был  арестован.  А  ведь  Сталин  к нему относился  с
уважением.  Помню, на одном из партийных пленумов  он его назвал Чингисханом
-- за тот способ,  каким  Хатаевич, работая в  Куйбышеве, запасся сахаром. В
Куйбышеве не было сахара. Шел эшелон с сахаром в Сибирь и на Дальний Восток.
Хатаевич велел  отцепить для  Куйбышева  нужное количество  вагонов и  таким
образом  решил  вопрос. Это  было действительно  нарушением  государственной
дисциплины.  Сталин  выступил:  "У  нас  есть такие Чингисханы,  которые  не
считаются с  общими интересами государства, а делают то, что в интересах его
провинции,  вот  Хатаевич  такой".  В Днепропетровске  Хатаевич  пользовался
огромным авторитетом. Это был хороший трибун и хороший организатор. Затем --
Прамнэк,  из Донбасса, крупный работник.  До него,  по-моему, в Донбассе был
Саркисян   12,  тоже  крупный  работник,  очень  деятельный  человек,  много
сделавший хорошего  для Донбасса. Чернявский13, секретарь Одесского, а потом
Винницкого обкомов партии, тоже был уничтожен. Любченко до того, как кончить
жизнь  самоубийством,  написал  записку Чернявскому  с  просьбой,  если  что
случится,  не забыть  его  сына. У него  был  сын 15  лет. Когда  арестовали
Чернявского,  то  нашли  записку  и  схватили этого  мальчишку. Вот  до чего
доходило дело.
     В  Москве  и  Московской области  уничтожили  всех  секретарей райкомов
партии.  Я  сейчас перечислить  не смогу их  конкретно,  но практически всех
уничтожили.  Я  был  особенно  потрясен,  когда арестовали Коган14.  Коган в
партии с  1907 г.,  человек  исключительной  честности  и благородства.  Она
занималась  вопросами  культуры.   В  дореволюционном  подполье,  в   Киеве,
Каганович  брал уроки по политэкономии у Косиора  и Когана.  Какое-то  время
Коган была женой Куйбышева.
     Сообщили, что  она призналась во вредительстве.  Но  когда после смерти
Сталина подняли ее дело, то узнали, что она ни в чем не созналась, а бросала
контробвинения и  называла фашистами тех, кто ее арестовал.  Она  была  тоже
казнена. Сойфер15, секретарь Ленинского райкома партии г. Москвы, старый уже
человек, член партии или с 1905, или с 1903 года. Когда арестовали секретаря
Тульского обкома партии Седельникова16, у нас взяли Сойфера работать в Тулу.
Послали  мы  туда Сойфера.  И  вдруг узнаю,  что и Сойфер арестован.  А ведь
Сойфер--это  в  буквальном   смысле  слова  партийная  совесть,  кристальной
честности человек.  И вдруг  -- враг народа? Арестовали Николая  Алексеевича
Филатова  17,   председателя   Московского   облисполкома,   потом  он   был
уполномоченным Контрольной комиссии  по Ростову. И  он  был арестован и тоже
уничтожен.
     Кульков  --  старый московский  деятель с подпольным стажем, выдвинутый
секретарем  горкома  партии.  Тоже  арестован.  Я  сейчас  уже  и  не  смогу
припомнить всех. Так поступали со  многими  москвичами. Сперва их  выдвигали
вместо  арестованных  "врагов  народа"  как  опору, на укрепление  партийных
организаций, а потом, когда они туда приходили, вдруг мы узнавали, что и они
арестованы.    Так   погиб   Симочкин.    Его   выдвинули   из    Москвы   в
Иваново-Вознесенскую  область, а  там арестовали. А Марголин, ближайший друг
Кагановича?  Я  его знал  по  Киеву,  потом мы с ним учились  в Промышленной
академии. Он был выдвинут вторым секретарем Московского комитета партии в то
время, когда я был первым секретарем. Затем его  взяли  в  Днепропетровск на
укрепление местной парторганизации  после ареста Хатаевича и там уничтожили.
Набралась  бы   огромная  книга,  если   лишь  перечислить  всех   партийных
работников, казненных в те годы.
     Я почти не касаюсь здесь военных работников, потому что их я знал хуже.
Из них  я  хорошо  знал  только Якира  и командующего  войсками  Московского
военного округа Белова. Военные тогда от
     нас,  партийных  работников,  стояли  далековато,  мы  с  ними, даже  с
командующим  войсками  МВО, общались редко. Лишь  когда  возникали  какие-то
вопросы у  военных, они обращались ко мне. У меня же к ним никогда  вопросов
не  возникало.  Правда, я знал Векличева,  тоже  военного. Он был  ближайшим
другом  Якира, а когда появлялся в Москве, то  заходил ко мне, так как мы  с
ним были знакомы  по Киеву. Он  работал в Политуправлении Киевского военного
округа в месяцы, когда я работал заворготделом Киевского  окружного комитета
партии. Векличев  был из  донбасских  шахтеров, прошел  Гражданскую  войну и
носил на петлице ромбы. По-моему, у него было три  ромба. Тоже был арестован
и уничтожен.
     Потом появился документ, по-моему,  письмо  ЦК  ВКП(б) парторганизациям
СССР. В том письме  описывалась борьба  с  врагами народа, излагались  факты
извращения этой  борьбы; говорилось,  что враги народа залезли в  чекистские
органы и много уничтожили преданных  кадров. Теперь все запуталось, и трудно
было разобраться,  что к чему.  Главное же для  меня  заключалось в том, что
именно Сталин все это запутал. В некоторых случаях, например,  в деле высших
военных  кадров, он действительно  верил,  что эти военные --  враги народа,
завербованные  гитлеровской  Германией,   которые  готовились   Гитлером   к
предательству,   когда   гитлеровская  армия  нападет  на  Советский   Союз.
Превозносилось  и ставилось в заслугу Сталину, что он сумел разоблачить это.
Потом уж узнали, что это очень просто было придумано. Такой метод известен в
истории:  подбрасывают документы  своим врагам, указывая среди  них на  лиц,
которые якобы связаны с чужой разведкой,  чтобы руками врагов расправиться с
наиболее  талантливым   руководством  армии   или  других   служб.  Подобным
провокационным методом вообще широко пользуются разведки. Наша разведка тоже
пользовалась этим  методом против врагов. Такой метод весьма действен. Я уже
говорил,  каким   образом  разведка  Гитлера  подбросила  документы  Сталину
(по-моему,  через  Бенеша18,  президента  Чехословацкой  Республики).  Этого
оказалось достаточно, и невинные люди были казнены).
     И  вот  состоялся  Пленум ЦК  партии. На нем обсуждались провокационные
методы  работы  НКВД и  была  принята соответствующая резолюция: прекратить!
Закончился  пленум,  на местах  резолюцию изучили, а методы  остались те же:
пресловутые "тройки". Без суда и следствия людей арестовывали, допрашивали и
судили одни и  те же лица. Прокурор был низведен до уровня самого последнего
ничтожества.  Он не имел никакого влияния  и  не  мог следить за законностью
судопроизводства, ареста и прочего.
     Обстановка осталась такой,  которая  позволяла  Берии  то,  что до него
делал Ежов.
     Сам  Берия  после  это  пленума  часто  говорил,  что  с  его  приходом
необоснованные репрессии были приостановлены: "Я,  один на один разговаривал
с товарищем Сталиным и сказал:  где же можно  будет остановиться? Столько-то
партийных, военных и хозяйственных работников уничтожено".  Но и после этого
Берия продолжал прежнее, только не  в таких  масштабах, как раньше.  Да и не
имелось уже никакой нужды,  потому что к тому времени Сталин насытился своим
произволом и сам, видимо, несколько испугался  последствий.  Он теперь хотел
сдержать  репрессии  и предпринимал к  тому некоторые меры.  Но и он не  мог
остановиться, потому что боялся врагов, им же самим выдуманных. Вот я говорю
-- выдуманных, но могут найтись умники и сказать: "Что же, врагов  не было?"
Нет, враги были. С ними мы  воевали, врагов уничтожали.  Но это надо  делать
дозволенными, государственными методами, методами суда и честного следствия,
а не  просто ворваться  в дом, схватить за  шиворот  человека и тянуть его в
тюрьму,  а там  бить,  выбить  из  него показания и,  основываясь  на  таких
показаниях,  не  подтвержденных  ничем  другим,  судить его. Вот  это и есть
произвол. Я решительно против этого.
     Помню первые  дни революции. Правда, жил я в  таком месте, где у нас не
было  особых  проявлений  контрреволюции, если не  считать выступлений вождя
донского казачества атамана  Каледина19.Там  очень просто было  разбираться,
где  враг, а  где друг. Вредительство же,  может быть, и существовало, но не
было  заметно. Да и без него все равно  в  промышленности был полный развал.
Потом -- Гражданская война. Она тоже  разграничила людей и упростила борьбу.
Кто с  кем, где  белые,  а  где красные, сразу  видно.  Сама  жизнь  провела
классовое разграничение. Имелись враги и в тылу,  и с ними боролись. То была
борьба,   необходимая   для    защиты   революционных   завоеваний,   защиты
революционного пролетарского государства.
     И  вдруг  в  период, когда и с Промпартией покончили, и коллективизацию
провели, и когда исчезла даже оппозиция внутри партии  и наметилось полное и
монолитное единство партийных рядов и трудового народа  в СССР, вот тогда-то
и началась буквально резня.  Это уже не классовый подход.  Во имя класса, во
имя победы и закрепления  победы пролетариата рубили головы, и кому?  Тем же
рабочим, крестьянам и трудовой интеллигенции.
     С  приходом Берии на  пост наркома внутренних дел и  устранением  Ежова
первый свалил массовые  аресты и казни  на голову Ежова.  Но что раньше было
сделано в  Грузии? Когда я приехал в  Грузию  после  смерти  Сталина, то тех
работников Грузинской ССР, с которыми я познакомился в 1934  году в Тбилиси,
никого,  по-моему,  уже не  было  в живых. После ареста  Берии в  1953  году
какой-то грузин  прислал  из  ссылки  письмо в  ЦК партии  на  мое  имя.  Он
описывал,  что сделал Берия по уничтожению  кадров в Грузинской ССР и как он
через трупы  своих друзей  пробивался к  власти.  Берия -- это опасный враг,
который  втерся  в абсолютное доверие  к  Сталину. Не знаю, чем он  очаровал
Сталина.
     Мне  трудно объяснить все действия Сталина,  его  побуждения. Порою  он
высказывал  трезвые суждения  об  арестах  и  несколько  раз  осуждал  их  в
разговорах  со мной с глазу на глаз. Но  ничего  не менял. И чего он добился
этими арестами?  Уничтожил преданные ему  лично кадры,  а на их место пришли
проходимцы, карьеристы  типа  Берии. Разве они  надежнее?  Чего  он  добился
уничтожением Серго  Орджоникидзе, который был его ближайшим другом? Несмотря
на  это,  он  уничтожил  кадры  Наркомата  тяжелой  промышленности,  который
возглавлялся Орджоникидзе,  те  кадры, которым  Серго верил. Казнил  родного
брата   Серго,  затем   стал  подозревать  самого  Серго   и  довел  его  до
самоубийства.
     Наиболее,  на  мой  взгляд,  близкий  человек  к  Сталину был  тихий  и
спокойный  грузинский  интеллигент  Алеша  Сванидзе20,  брат  жены  Сталина,
грузинки, которая  давным-давно умерла. Я ее, конечно, не знал.  Алеша часто
бывал у  Сталина, я его  не раз  там видел.  Было заметно, что Сталину очень
приятно вести беседы с Алешей. Чаще всего они говорили о Грузии, ее истории,
ее  культуре. Не помню, какое  образование имел  Сванидзе, но человек он был
культурный, начитанный, был другом детей Сталина. Дядя Алеша, как его звали,
часто ночевал у Сталина.  И вдруг Алеша становится  врагом народа, значит, и
врагом Сталина. Ведь Сталин и  народ -- нераздельны. Когда я узнал об аресте
Сванидзе, то просто ахнул. Как же так? Человек не вызывал никакого сомнения,
и он  мог тоже оказаться врагом народа? Но Сванидзе все же стал  им в глазах
Сталина  и был  арестован. Следствие  кончилось  тем,  что  его  осудили  на
расстрел.  Сталин  все-таки  колебался. Ему было трудно признать,  что Алеша
Сванидзе дружил с ним столько лет -- и вдруг враг Сталина, враг партии, враг
народа?  Сталин потом  часто возвращался к этой теме: как же так, Алеша -- и
вдруг   шпион?   (Его   представили,   кажется,  английским   шпионом).  Как
заблагорассудится Берии, такая  и  создавалась  версия. У  Сталина появились
обоснованные сомнения. Он  спрашивал Берию: "В представленных мне материалах
пишут, да и Алеша сам признался, что был шпионом и должен был меня отравить.
Так он  же мог  сделать  это совершенно  спокойно.  Много раз ему  это  было
доступно, он у меня не  раз ночевал. Так почему же он не сделал этого? Может
быть, он все  же не шпион?". Берия давал  такое объяснение: "Товарищ Сталин,
шпионы  бывают  разные,  с разными  заданиями. Бывают такие шпионы,  которые
много  лет не проявляют себя,  втираются  в  доверие  и  живут  около людей,
которых нужно  будет уничтожить в определенное  время. Алеша Сванидзе -- как
раз  такой агент,  который  должен не проявлять себя, а, наоборот, держаться
тихо. Когда он получит сигнал, тогда и осуществит задуманное".
     Конечно, в принципе  такие агенты имеются, потому что тактика  разведки
многообразна. Разведка пользуется всеми доступными методами, чтобы навредить
своему  противнику.  Но  к  Сванидзе этот шаблон явно не  подходил; Сталин в
конце  концов  согласился  на  казнь  Алеши.  И  все-таки  у  него,  видимо,
оставались какие-то сомнения. Он говорил Берии: "Вы  скажите от моего имени,
что если он покается и все  расскажет, то  ему будет сохранена жизнь". Через
какое-то  время  Берия  докладывает,  что  Сванидзе  расстрелян;  ему  перед
расстрелом передали то, что сказал Сталин, он выслушал  и ответил: "А мне не
в чем каяться. В чем же я могу покаяться, если  я честный человек, ничего не
сделал против партии, против народа, против Сталина? Я просто не вижу, в чем
я должен каяться". Его расстреляли. Сталин потом говорил: "Вот, какой Алеша,
смотри! Такой интеллигентный, мягкотелый, а какую твердость проявил. Даже не
захотел воспользоваться возможностью остаться в живых с  условием покаяться.
Не покаялся. Вот какой человек".
     В чем Сталин был искренен,  не знаю. Сванидзе же был умным человеком  и
ясно понимал,  что если  он  покается,  то  его все  равно ждет  смерть,  но
несколько позже, и он просто не захотел пятнать свое доброе имя коммуниста.
     Очень  близким  человеком  к  Сталину,  к  которому  он  питал  большое
уважение,  был  партийный  вождь  абхазского  народа  Лакоба21.  Ему  Сталин
полностью доверял.  Лакобу, когда  он приезжал в  Москву,  всегда  видели  у
Сталина,  или  на квартире, или  на  даче. Когда Сталин уезжал  в  Сочи,  то
Лакоба, собственно, жил не в Сухуми, а в Гаграх или  в  Сочи, около Сталина.
Лакоба  был хороший бильярдист.  Он приезжал со своим  кием, располагался  у
Сталина, как у  себя  дома, и со всеми играл без проигрыша.  Это был человек
болезненный, глухой. Я не  столь близко  стоял  к  Лакобе, но мы  с ним тоже
поддерживали хорошие отношения. Я даже помню, что,  когда раз отдыхал, не то
в Гаграх, не то в Сочи, он пригласил меня, и я ездил к нему на  дачу, а он в
свою очередь приезжал ко
     мне с женой и  сыном.  Потом  он  умер. Умер, ну и умер. Все люди могут
умереть,  без исключения.  Но  вот что  интересно: потом я узнал,  что когда
Лакоба умер и  о том доложили Сталину, то он хоть и пожалел, но не особенно.
Его никакая смерть не огорчала, даже самых близких людей.
     Спустя какое-то время  вдруг Берия создает дело уже на мертвого Лакобу:
якобы  тот  был  заговорщиком.  Я  сейчас не  помню,  какие  конкретно факты
приводились в доказательство того, что он заговорщик, что хотя он и умер, но
жалеть его нечего. И что  же сделал Берия? Он приказал выкопать труп Лакобы,
сжечь его и  по ветру развеять пепел: врагу  народа  нет  места даже в земле
Абхазии! Когда  я  получше узнал  Берию  после войны, то подумал,  что Берия
выкопал труп Лакобы, не только руководствуясь  личной ненавистью к  нему. Он
прятал концы  в воду, видимо,  опасаясь, что у Сталина может возникнуть идея
приказать выкопать труп и  сделать анализ, чтобы узнать,  отчего же все-таки
умер Лакоба?  Может быть, он отравлен? Думаю, что Берия боялся этого, хотя и
Берия, и Ежов очень хорошо с такими делами справлялись. У них имелись врачи,
которые  по их  заданию подменяли  человеческие  органы  и  подставляли либо
отравленные, либо же, если нужно -- неотравленные,  чтобы доказать желаемое:
относительно того, кого  они действительно отравили,  представить  дело так,
что тот  умер естественной смертью. Тут у  них  и  возможности, и опыт  были
богатейшие. И вот еще какую  низость и преступление совершил Берия: мальчик,
сынок  Лакобы, тоже был расстрелян по  повелению Берии. Что побуждало  Берию
убрать Лакобу? Лакоба стал очень близким к Сталину, ближе, чем Берия, и  мог
информировать о  делах в Грузии  помимо Берии, мог рассказать о деятельности
Берии  в  Грузии.  А  этого  Берия  не  хотел  допустить.  Он  хотел,  чтобы
единственным  каналом информации о положении в Грузии был он сам. Так Лакоба
пал  жертвой.   Это   мое  личное  умозаключение.  Я  могу   только  строить
предположение на основе интуиции, каких-нибудь вещественных доказательств не
имею.
     Или история с Жемчужиной. Жемчужина -- жена  Молотова,  но известна она
была не как  жена Молотова, а как видный  сам по себе человек.  Она и сейчас
жива, но находится на пенсии*. Когда она  была  молода и  трудоспособна,  то
работала  как активный  член партии,  руководила парфюмерной промышленностью
(ТЭЖЭ, кажется, назывался этот трест). Потом она стала наркомом рыбной
     ------------------------------------
     * В ту пору, когда это записывалось.
     промышленности.  Волевая женщина. Я с ней много раз сталкивался,  когда
работал секретарем Московских  городского  и областного партийных комитетов.
Она на меня производила впечатление  хорошего работника и хорошего товарища.
И  что было приятно -- никогда не давала чувствовать, что она не просто член
партии, а еще  и жена Молотова. Она  завоевала видное положение в Московской
парторганизации  собственной  деятельностью,  партийной  и  государственной.
Сталин относился к ней с  большим уважением. Я сталкивался с этим,  когда мы
встречались. Несколько  раз  Сталин,  Молотов, Жемчужина и я  были вместе  в
Большом  театре,  в   правительственной   ложе.   Для  Жемчужиной   делалось
исключение:  жены других  членов Политбюро редко бывали в  правительственной
ложе,  рядом со Сталиным. Правда,  иногда  оказывалась  там жена  Ворошилова
Екатерина  Давыдовна,  но  реже  Жемчужиной.  На грудь  Жемчужиной  сыпались
ордена, но все по справедливости и не вызывали каких-либо разговоров.
     Вдруг,  я  и сейчас  не  могу ничем  объяснить  это,  на Жемчужину  был
направлен гнев Сталина. Не помню, в чем  ее обвинили.  Помню только,  как на
пленуме ЦК  партии (я тогда уже  работал на Украине)  был поставлен вопрос о
Жемчужиной.  С  конкретными  обвинениями в ее адрес выступил  Шкирятов22  --
председатель Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б).  Шкирятов -- старый
большевик, но Сталин обратил  его в  свою дубинку.  Он слепо,  именно слепо,
делал  все  так, как  говорил  Сталин,  и  как тот следователь,  который вел
следствие  по делу Чубаря, вытягивал своими иезуитскими методами признания в
несуществующих преступлениях. Иногда  Сталин нуждался в том,  чтобы Комиссия
партийного  контроля  разобрала  дело  и  уж   потом   исключила  из  партии
обвиняемого, подтвердив, так  сказать, подозрения. После этого его сейчас же
хватали  в  приемной Шкирятова  и  волокли,  куда следует.  А  там была  уже
предрешена расправа. И сколько таких было! Погибли тысячи людей!
     Жемчужина   выступила  на  пленуме  в  свою  защиту.  Я  восхищался  ею
внутренне, хотя и верил тогда, что Сталин прав, и был на стороне Сталина. Но
она мужественно защищала свое партийное достоинство и показала очень сильный
характер...  Голосовали  за вывод  ее  из  состава  Центральной  ревизионной
комиссии ВКП(б),  не  то из состава кандидатов в члены ЦК.  И все,  конечно,
голосовали единогласно  за предложение,  которое  было  сделано докладчиком.
Воздержался один Молотов. Позднее я часто слышал упреки Молотову и  прямо  в
лицо, и  за глаза:  осуждали его как члена  Политбюро и члена ЦК, который не
поднялся выше семейных отношений, до высоты настоящего члена партии, не смог
осудить ошибки близкого ему человека.
     Этим  дело  не  кончилось.  Посыпались  всяческие  "материалы".  Сталин
применял низменные  приемы, стремясь  ущемить  мужское  самолюбие  Молотова.
Чекисты сочинили связь  Жемчужиной  с  каким-то  евреем-директором,  близким
Молотову  человеком.  Тот  бывал  на  квартире  Молотова.  Вытащили  на свет
постельные отношения, и Сталин разослал этот материал членам  Политбюро.  Он
хотел опозорить  Жемчужину и  уколоть,  задеть  мужское самолюбие  Молотова.
Молотов же проявил твердость, не поддался на провокацию и  сказал: "Я просто
не верю этому, это клевета". Насчет "сочинений",  писавшихся  органами НКВД,
он  лучше всех, видимо, был информирован, поэтому вполне был уверен, что тут
документы сфабрикованы. Говорю здесь об этом  для того, чтобы показать,  что
даже такие приемы  были использованы. Одним словом, все средства были хороши
для  достижения  цели,  в данном случае для устранения Жемчужиной. Уже после
войны ее репрессировали, о чем я расскажу позже. Но это уже другой вопрос, и
о нем я несколько лучше информирован.
     Чтобы яснее  был обрисован портрет  Сталина, хотел бы еще  рассказать о
Николае Алексеевиче Филатове, московском пролетарии, портном, члене партии с
1912 или с  1914  года.  Мы познакомились  с ним, когда  я работал в  Москве
секретарем Бауманского  райкома  ВКП(б),  а  он  был  секретарем,  по-моему.
Ленинского райкома. Когда я стал  секретарем городского партийного комитета,
Филатов  был выдвинут  на пост секретаря Московского областного  парткома. Я
хорошо  знал  его.  Это был  высокий, красивый  мужчина,  носивший маленькую
французскую бородку. Мы сталкивались не только по работе, но и жили на даче,
в  одном  доме в Огареве: я на верхнем этаже. Кульков  (секретарь городского
партийного комитета)  там же  на лестничной  площадке,  Булганин -- внизу, а
напротив Булганина -- Филатов. Мы встречались и за завтраком, и за обедом, и
вместе отдыхали.
     Сталин хорошо относился к Филатову, Филатов имел слабость, как мы тогда
считали, всегда  ходить с  фотоаппаратом. Во  время  демонстраций на Красной
площади  он   обязательно   появлялся  с  фотоаппаратом   и   фотографировал
демонстрацию,  членов  Политбюро, членов правительства  и, конечно, Сталина.
Сталин, бывало, шутил: "Вон Филатов пришел,  сейчас начнет фотографировать".
Филатов улыбался и сейчас же,  действительно, начинал фотографировать. Все к
этому   привыкли.  Потом  его   послали  в  Ростов  уполномоченным  Комиссии
партийного контроля по  Северо-Кавказскому краю.  Это был очень большой пост
по тем временам, но вдруг  Филатов был арестован и канул в вечность... Итак,
это  все люди, которых Сталин знал лично и  относился  к  ним, казалось  бы,
хорошо, доверял им -- и вдруг они уничтожены! Какие к тому  имелись причины?
Разве  Филатов  стал  врагом народа? По  каким побуждениям?  Этот московский
пролетарий прошел  до революции  школу подпольной борьбы, потом прошел школу
Гражданской   войны,    школу   строительства    нового,   социалистического
государства, из самых  низов был выдвинут  партией на довольно высокий пост.
Можно ли говорить о каких-то его личных слабостях, о тщеславии? Навряд ли.
     Какие  же  побуждения  к измене могли возникнуть у него? Не было  таких
побуждений.  Так отчего же погиб Филатов,  как сотни  и тысячи других людей?
Причина одна и та же. Свое мнение об этом сообщу ниже.
     Хочу еще записать,  как создавались  такие  дела.  Наверное, тогда  шел
1939-й или конец 1938 года. Поехал я в Донбасс.  Меня тянуло в родные  края,
где я провел детство и юность. Захотелось встретиться со своими  друзьями, с
теми, с кем я работал  на заводе Боссе, на рудниках: Успенской, Подшелковке,
Горшковском, Пастуховке, 11-й шахте, 31-й шахте, Вознесенке.  Там прошло мое
детство. 6-летним привез меня отец в Донбасс из деревни. И детство, и юность
свои провел я в  Донбассе. Спустился я в шахту, вспомнил былое, прошелся  по
выработкам,  побывал  в забое,  поговорил с забойщиками, послушал их беседы,
потом  вышел  из шахты, и чекисты со мной, конечно.  Один из них (забыл  его
фамилию),   работавший   в   Сталинской  области,   производил   впечатление
интересного,  умного, интеллигентного человека, по происхождению, видимо, из
служащих. Он и докладывал мне по всем вопросам.
     Со мною был там и  Щербаков, одно  время выдвинутый в Донбасс,  а потом
его  перевели  в  Москву, после  ареста  секретаря Московского областного  и
городского партийного комитета  Угарова23, который шел в Москву вместо меня,
когда меня выдвинули  на  Украину. Раньше  Угаров, сам  он  ленинградец, был
секретарем  городского  комитета  партии  в  Ленинграде, где  работал  еще с
Кировым,  а потом  со  Ждановым. На  меня  Угаров производил  очень  хорошее
впечатление.  Когда я  работал  в  Москве,  мы  с ним и  перезванивались,  и
соревновались. Соревнование  было чисто дружеское.  Он просто  нравился мне,
этот  Угаров.  Все было хорошо, избрали  Угарова в столицу, вдруг звонит мне
Сталин:  срочно приезжайте, у  нас неблагополучно  с  Москвой.  Приехал.  Он
сказал мне,  что Угаров оказался врагом народа, хозяйство в Москве запущено,
Москва остается (а  уже шла  осень) без картофеля,  без овощей. Когда я  был
руководителем Москвы, то этот вопрос  мы решили  успешно и Москву достаточно
обеспечили и картофелем, и капустой, и другими овощами. Правда, не в широком
ассортименте, но по  тогдашнему уровню нашей жизни элементарными продуктами,
то есть тем, к чему привыкли трудящиеся, мы обеспечивали.
     Председателем  Моссовета был тогда, по-моему, Сидоров24. При мне, когда
я являлся руководителем Московской организации, он работал директором одного
Московского   молочно-животноводческого   треста.   Сидоров   был   неплохим
человеком, но это -- попутное замечание, нужное мне просто для ассоциативной
памяти. Сталин сказал мне: "Бросайте все на Украине, ничего там не случится,
у нас  Москва в  отчаянном  положении. Вы будете назначены уполномоченным ЦК
партии  по  Москве  и не уедете  до тех пор, пока не создадите нужные запасы
картофеля и овощей на зиму для столицы". Странный, пожалуй, был разговор. Но
странности я адресую уже к Молотову, который спросил меня:  "Когда вы уехали
из  Москвы,  то  поддерживали с нею связи?"  Отвечаю:  "Нет,  никаких". --"А
почему?".  "У нас  такой  порядок: если ушел из данной  парторганизации,  то
всякие связи с нею  прекращаются, чтоб не мешать  новому руководству.  Связь
должна поддерживаться не с отдельными лицами,  а  с ЦК". -- "Угаров оказался
врагом народа. Если бы вы были связаны  с Москвой, то, может быть, мы скорее
узнали  бы  и  разоблачили  его".  "Мне,  --  отвечаю, -- из  Киева  труднее
разоблачать  московских,  вам  ближе. Если  уж  говорить  о  том, кто должен
отвечать  персонально из  членов Политбюро, то официально  записано, что  за
Москву отвечает Жданов. Он секретарь Ленинградского обкома, он секретарь ЦК.
К  тому  же  он является  секретарем горкома партии  Ленинграда,  так что за
Москвой было кому  наблюдать.  Считаю, что претензии ко мне неосновательны".
Вот тоже интересный подход, понадобилось  найти виновника, который допустил,
что Угаров стал врагом народа, хотя он никаким врагом народа не был, да и не
мог быть.
     После звонка Сталина пошел я на свое  прежнее место в Московском обкоме
партии и начал делать все, чтобы обеспечить выполнение задания. Опыт у  меня
был  большой: я уже  познал  Украину, а Украина являлась крупным поставщиком
овощей. Кроме того, я знал московские кадры. Быстро нажал на нужные рычаги и
сделал все, что можно было  сделать в то время года.  Мы обеспечили поставки
овощей, в  Москве  я просидел тогда примерно  полмесяца. Провели мы и пленум
обкома партии. Сталин  сказал: "Вы проведете пленум и освободите  Угарова от
его  должности"  (тот  не  был еще  арестован).  Задал  я  вопрос:  "Кого же
избрать?"  Сталин  долго   думал,   ходил,   рассуждал   вслух,  прикидывая:
"Щербакова".
     Раньше Щербаков секретарствовал в Сибири, в каком-то обкоме25. Когда  я
прибыл на Украину, его послали в Донбасс, на усиление. "Придется, -- говорит
Сталин, -- забрать у  вас Щербакова".  "Если  нужен, берите. Только  на него
тоже есть показания. Враги народа показали на него: показания такие, которые
вроде бы заслуживают доверия.  Как  же  с  ним  быть?".  Сталин опять ходил,
ходил, думал, а потом говорит: "Давайте так. Проведем все-таки Щербакова, но
к Щербакову надо послать вторым секретарем московского человека, которого бы
мы  хорошо  знали,  и ему  надо сказать,  что  имеются  материалы о том, что
Щербаков  связан с врагами  народа, и предупредить, чтобы он  следил за ним.
Если  что  покажется  подозрительным, пусть скажет  об  этом в  ЦК".  А кого
вторым? Спросили Маленкова. Тот ответил: "Попова".
     Тогда  Попов26  работал  у  Маленкова  в  отделе кадров.  Кажется,  его
заместителем.  Я познакомился с Поповым, поговорил  с ним доверительно: вот,
мол,  идете  вы  в Московский  обком. ЦК  вам  доверяет, но  и вы,  с другой
стороны,  должны  быть  глазами  ЦК,  наблюдающими за  Щербаковым.  Щербаков
работал в  Москве и раньше: был первым секретарем  Союза писателей  СССР  во
времена Максима Горького. Что-то у него с Горьким  тогда, насколько я помню,
не  вышло.  Горький  был  против  Щербакова,  потому  что  тот  вмешивался в
конкретные дела писателей, и его послали секретарствовать в Ленинград, затем
в Сибирь  и  Донецк. Пленум прошел хорошо. Избрали Щербакова. А  в Донбассе,
по-моему, выдвинули  мы  местного человека,  который  работал при  Щербакове
вторым секретарем обкома партии.
     Возвращаюсь к Донбассу. Познакомился я с деятельностью шахт и  заводов,
с  кадрами, проехал по старым  своим местам, вспомнил былые времена, когда я
был там рабочим и потом уже партийным работником. Решил съездить в Горловку.
Мне  сказали, что в  Горловке неблагополучно с  секретарем  райкома  партии.
Сказал  я  тогда  начальнику  местного  НКВД:  поеду  туда  и  сам посмотрю,
побеседую  с человеком. Приехал. Секретарь райкома мне незнаком. "Материалы"
на него  есть. Мне  их показали, и начальник  НКВД не сомневался, что и  тут
недобитый  враг,  остаток  разгромленной  заговорщической  организации.  Его
арестовали,  когда  я  приехал  в  Горловку. "Оперативность" уже  была очень
большой. Через  несколько часов появился  протокол первого  допроса,  и  тот
человек уже сознался: показывает то-то и то-то; тот, кто его завербовал, вот
     он; и кто был с  ним вместе, и пр. Тогда функционировали  три секретаря
райкома:  первый, второй  и третий. Первый показывает,  что второй и  третий
тоже завербованы вместе с ним.  "Ну, как же это так?" --спрашиваю начальника
НКВД. "Да  вот, знаете, так-то и так-то";  этаким христосиком прикидывается,
но ставит  вопрос об аресте  и  второго  секретаря. Арестовали и его.  Через
какое-то  время читают мне протокол допроса. Я обратил внимание  на  то, что
формулировки  признаний  первого  секретаря  и  второго в  их  преступлениях
сходятся  почти слово  в слово, да и записал их один и  тот же  следователь.
Говорю:  "Как  может  быть  столь  дословное  совпадение?  Ведь  следователь
допрашивал их  отдельно?". "Знаете, ведь  дело одно, да  и следователь один,
писал  шаблонно".  Это оказалось для меня каким-то  штрихом, который  посеял
сомнения. Впрочем, тут уже вопрос оформления дела,  составления протокола, а
по существу я  поверил, что человек сознался. Они оба  показали на  третьего
секретаря Гаевого27. Посмотрел я его биографию: местный рабочий, все его тут
знают. Говорю: "Давайте соберем райком". Созвали заседание райкома партии. В
состав  райкома  входили  люди  довольно  почтенного   возраста.  Я  сказал:
"Товарищи, первый  и второй  секретари (начальник НКВД может доложить  более
подробно)  оказались связанными  с врагами  народа". Главным "врагом народа"
тогда  в  Донбассе числился бывший  секретарь обкома Прамнэк.  Им-то  и была
якобы создана враждебная нашему государству организация. Его  к тому времени
уже  арестовали. И тогда эти  члены  райкома,  старики, стали выступать так:
"Товарищ Хрущев, тех (первого и второго секретарей райкома) мы не знаем, они
люди приезжие, были  присланы к нам, но Гаевой вырос в нашем поселке. Мы его
знали  еще тогда, когда он без  штанов бегал; и родителей его знаем. Это наш
человек,  и  мы  за него  ручаемся".  Говорю: "Хорошо.  Раз вы ручаетесь, то
начальник НКВД,  находящийся здесь,  еще раз проверит,  и  Гаевого никто  не
тронет, но  под ваше  поручительство".  Гаевой остался  на  свободе.  Спустя
какое-то время он был выдвинут  вторым секретарем Сталинского обкома партии,
а   потом,  кажется,  даже  первым.  Может   быть,   я  сейчас  недостаточно
последовательно все излагаю, и  случай  с Гаевым произошел еще до Щербакова,
потому что, по-моему, именно Щербаков выдвигал  Гаевого в  секретари обкома.
Но  дело  не  в  нем, а в  его коллегах.  Такими методами создавались "враги
народа". И вышестоящие  партийные организации, и  руководители такого  даже,
как я, довольно  высокого положения (я в то время уже был членом  Политбюро)
оказывались  в полной власти  документов, представленных  работниками  НКВД,
которые определяли судьбу и того или иного члена партии, и беспартийного.
     Тогда же в  Донбассе  я  столкнулся с тем, что  некоторые преподаватели
Горного института имени Артема (рабфак  которого я окончил в 1925 г.), люди,
которых я очень уважал,  тоже стали "врагами народа". Одни  из  них,  горный
инженер Герчиков,  по национальности еврей, очень  хороший математик  и  был
сильный,   между   прочим,  гипнотизер.   Потом   он  работал   в   угольной
промышленности горным инженером. Вдруг он тоже попал в группу вредителей, но
не  в тот  период, когда  была кампания  по  раскрытию вредителей,  а  уже в
период,  когда разоблачали "врагов народа". Наркомом тяжелой  промышленности
был  Каганович. Он приехал в Донбасс, произнес там  громкую речь, перечислил
несколько  десятков разоблаченных врагов  народа и  назвал их фамилии, в том
числе и Герчикова. Мне было больно, что Герчиков, которого я хорошо знал и с
уважением к нему относился, тоже оказался врагом народа. Приехав в Донбасс в
конце  1938 г., случайно встретил Герчикова. Однако  это  был уже не прежний
Герчиков,  а  его тень. Я  спросил: "Как  поживаете?"  Он выглядел  мрачным,
замкнутым.  Буркнул,  что плохо, что был  арестован.  Потом  уже другие люди
рассказали, что его страшно избивали, он лишился здоровья и в скором времени
умер.
     Вообще  по   приезде   в   Донбасс  выяснилось,  что  там  не  осталось
руководителей угольной  промышленности,  были только  заместители.  Пришлось
выдвигать  новых.  Каганович  выдвинул  хороших  и  честных людей,  но  мало
подготовленных, без подходящего  образования.  Выдвинули и  Никиту  Изотова,
очень хорошего  рабочего, достойно прославившегося и поднятого на высоту как
передовика.  Но  в  руководители угольной  промышленности  он,  конечно,  не
годился.  И  Дюканов28 был  выдвинут,  но  тоже  совершенно не  годился. Мне
жаловались  на  Дюканова:  "Товарищ  Хрущев,  вы  поймите  нас.  Вызывает он
инженеров.  Те  ему  докладывают.  И  если  что-то не  ладится  и  что-то не
выполнено, так у него один аргумент: "Ты смотри, а то я тебе ж... нашлепаю".
И каждый из нас, инженеров, дважды в сутки носит к нему это  место, чтобы он
его нашлепал. Я Сталину сказал  тогда, что  так поступать нельзя. У нас есть
сейчас  свои  инженеры,  они вполне могут  руководить. Сталин  согласился со
мной. Выдвинули в Сталинский угольный трест Засядько.29, после войны он стал
заместителем председателя  Совета  Министров СССР, сейчас  уже умер. Человек
имел  большой недостаток: он  пил  и  пил,  бедняга. Но  был  очень  хорошим
администратором и  организатором, прекрасно  знал горное  дело.  В  ту пору,
по-моему,  в  Донбассе  были  и действовали объединения (тресты) в  угольной
промышленности и металлургии, во  главе которых  как раз  и были  поставлены
новые инженеры. Я не  буду их перечислять, да и не помню сейчас фамилий всех
людей, которые возглавили тресты или же погибли в то время.
     Постепенно положение  в  сельском хозяйстве  и в промышленности  начало
выравниваться.  Промышленность   начала  выполнять   планы,  и  угольная,  и
металлургия, и  машиностроение. Сельское хозяйство тоже стало набирать силу.
Отстаивались   новые  кадры,   несколько  ослабли  репрессии.  Они  уже   не
распространялись  вширь,  а  как  бы  подбирали  остатки  тех  лиц,  которые
упоминались в следственных протоколах при арестах и казнях "врагов народа".
     Насчет сельского хозяйства. Случалось, звонит нарком финансов Зверев30.
"Мало  продаете белого хлеба, особенно булочек и бубликов".  Дело в том, что
эти продукты продавались по повышенным ценам как товары  Наркомфина; выручка
от  их продажи  поступала в средства накопления, шедшие на индустриализацию.
Помню также,  что по сахарной свекле тогда выправилось положение. И по зерну
тоже: пшеницы заготавливали свыше 400 миллионов пудов.  По  тому времени это
были для Украины большие цифры.  После Великой Отечественной войны, когда  я
опять работал на Украине, сдавали и по 700 миллионов пудов хлеба. Но это уже
в  другое время.  А в  30-е годы Украина,  действительно,  являлась житницей
Советского Союза в смысле зерна, а о  сахаре  и говорить даже незачем. Кроме
того, выращивали много овощей, табака, подсолнуха.
     Вспоминаю также, когда я только-только приехал на Украину и приступил к
своим  обязанностям  секретаря  ЦК  КП(б)У, мне как-то  позвонил  украинский
академик Патон31. Я  слышал раньше о нем, но  никогда  с ним  не встречался.
Меня   информировали,  что   это  очень   интересный   человек,   крупнейший
машиностроитель,  увлекшийся   проблемой   сварной  конструкции  мостов.  Он
попросился ко мне на прием, и я его принял. В кабинет вошел плотный человек,
уже в летах, весь седой,  коренастый, со львиным  лицом,  колючими  глазами.
Поздоровавшись, тут же вытащил из  кармана кусок металла и положил  на стол:
"Вот,  посмотрите, товарищ  Хрущев,  что  может  делать  наш  институт.  Это
полосовое  железо   (кажется,  10-миллиметровой  толщины),  и  я  его  таким
свариваю". Посмотрел  я сварку. Так  как  сам я металлист, то со сваркой мне
приходилось встречаться. Здесь был просто идеальный шов, внешне гладкий, как
литой. Он говорит: "Это  сварка под  флюсом". Слово "флюс" я тогда услышал в
первый раз. Были у Патона и другие изобретения. Он рассказал,
     какие возможности таит в себе сварка под флюсом, какую дает выгоду, как
облегчает труд, повышает его  производительность и  качество  сварных  работ
вообще, особенно их надежность. Он был поглощен идеей  сварки всех  железных
конструкций из черного  металла  -- мостов,  стропил для перекрытия зданий и
пр., и доказывал, что  их выгоднее сваривать, а не клепать; нарисовал передо
мной такую  картину,  что вскоре он  изготовит  автоматы, которыми мы  будем
сваривать корабли.  Глаза  у него  буквально горели,  и в словах  была такая
уверенность, что он заставлял и  других поверить в его идею. Он  умел хорошо
показать свои достижения и таким людям,  которые  не являются специалистами,
умел убедить их в правильности своих доводов.
     Я  был  буквально   очарован   встречей  и   беседой   с  Патоном,  его
прогрессивными, революционными техническими идеями. Сейчас могу сказать, что
Евгений  Оскарович --  отец промышленной  сварки в  СССР.  Его сын  --  ныне
Президент   АН   УССР,   вполне  достоин   своего  отца.  Уже  после  смерти
Патона-старшего я много раз  встречался  с  Борисом  Евгеньевичем, заезжал в
институт,  который он  возглавлял, много раз  слушал его,  он  показывал мне
новые образцы достижений в области  сварки: Ряд этих работ  вышел далеко  за
пределы института,  они широко внедрены в производство. Еще при нашей первой
встрече Патон-старший сказал: "Я хочу жаловаться. Директор Днепропетровского
завода металлических конструкций  был в Киеве. Я его просил  зайти  ко мне в
институт посмотреть на наши  работы. Я хотел продемонстрировать  нашу сварку
металлоконструкций,   чтобы  внедрить   ее   на  его  заводе,  прежде  всего
автоматическую сварку под флюсом. Он не нашел времени зайти ко мне и уехал в
Днепропетровск. Вот как  наши, советские люди  относятся к новому. Внедрение
автоматической   сварки  дало  бы  большую  экономию  металла,  ускорило  бы
строительство и повысило производительность труда". Отвечаю: "Хорошо, что Вы
мне сказали.  Этот  директор  завода завтра  же будет у Вас". Тут же при нем
позвонил секретарю Днепропетровского обкома партии Задионченко. Он был очень
оперативным  человеком, быстро понял суть  дела и  ответил:  "Сейчас же  ему
позвоню, завтра он будет у Патона". Назавтра директор опять прилетел в Киев.
Мне позвонил довольный Патон и сказал, что  этот  человек уже был у него, он
все ему показал, и они нашли общий язык.
     На меня беседа  с Патоном  произвела сильнейшее впечатление. Я  тут  же
продиктовал записку Сталину, в которой сообщил  обо  всем, что мне рассказал
академик и что я сам увидел, когда ездил к нему в  институт, знакомясь с его
работами. В записке
     я  очень хвалил  Патона, восторгался  его работами  и  писал  о большом
будущем  такого метода  работ, как сварка, подчеркивал, что надо форсировать
работы Патона, чтобы поскорее внедрить их в практику наших заводов.
     Прошло  небольшое  время, мне  позвонил Сталин  и  предложил приехать в
Москву. Я  сейчас  же  сел в  поезд. Тогда члены  Политбюро  и  ЦК партии не
летали,  на это  имелся запрет. Запрет  появился  интересным образом. Как-то
Микоян,  как мне рассказывали, поехал в Белоруссию, а там летчики предложили
ему  полетать  на  самолете. Он  согласился,  полетал, и об  этом потом было
написано в газетах. Сталин прочел, что Микоян летал на самолете и летчик при
этом выполнял фигуры высшего  пилотажа, и предложил объявить Микояну выговор
за ненужный риск. Была  сделана  запись в  протоколе,  запрещавшая членам ЦК
ВКП(б)  и  секретарям  республиканских  ЦК  летать,  это  считалось  слишком
опасным. Летать мы стали во время войны.
     Я очень любил самолеты и  часто летал,  когда занимал  такое положение,
которое Сталина не беспокоило. Летал, когда работал в  Киеве в 1928 --  1929
годах. Там  служил  летчик Дейч.  Я приехал в  Ржищев, и он  меня  "угостил"
впервые  в  жизни  полетом  на  самолете.  На  меня  это  произвело  сильное
впечатление.  Потом я часто летал на  "юнкерсах". На  "юнкерсе"  у нас летал
тогда начальник Военно-Воздушных Сил  Красной Армии Баранов32.  Впоследствии
он  погиб  при катастрофе.  Это  был  замечательный человек, ближайший  друг
Якира. Во время маневров, когда он прилетел в Киев, разрешил мне полетать на
его самолете. Таким образом, по тем временам я уже был "воздушным волком". А
когда  я  работал  в  Москве  секретарем  МК  партии,  то  полетал  даже  на
экспериментальном самолете "Сталь-2".  На нем  я  летал  вместе  с  наркомом
Гражданского  воздушного флота. Летал  я  и  на дирижабле  и тоже с наркомом
гражданского флота. Но, хотя  я уже много летал,  теперь это было запрещено,
поэтому я из Киева в Москву ездил только поездом.
     Когда  я  приехал  в  Москву  и встретился со Сталиным, то  вновь  стал
рассказывать о Патоне. Он меня перебил:  "Я вас как раз  по  этому вопросу и
вызвал. Я  прочел вашу  записку, и  мне она очень  понравилась. Я  полностью
согласен с вами в оценке  этих работ и хотел бы  еще побеседовать с  вами, а
потом поставить этот вопрос в  ЦК и  записать решение,  обязывающее внедрять
сварку. А что за человек Патон? Какая у него  воля?  Хватит у него сил, если
мы  его  сделаем  уполномоченным  Совета  Народных  Комиссаров  и дадим  ему
неограниченный мандат по внедрению его
     метода  сварки в производство? Сможет  он заставить бюрократов внедрить
сварку?" Отвечаю: "Насколько я знаю Патона, если ему дадут такой  мандат, то
бюрократам не будет никакого спасения. Он заставит их вертеться. Воля у него
пробивная". Тут Сталин сказал мне, чтобы  я не  возвращался в  Киев, пока не
будет вызван  Патон  и принято решение,  дающее  ему полномочия организовать
внедрение в производство нового  метода  сварки. Когда приехал Патон, Сталин
задал ему несколько вопросов и познакомился с ним.  Он произвел и на Сталина
тоже  очень хорошее  впечатление,  да  иначе и  быть  не  могло:  Патон  был
внутренне собранным человеком, организованным, ясно и кратко формулировавшим
свои мысли, с волевым лицом и колючими, пронизывающими глазами. Он заставлял
считаться с собой и умел влиять на людей, с которыми встречался. Сталину это
понравилось. Патону выдали упомянутый мандат, и я сейчас же отбыл в Киев.
     Еще когда  я подробно расспрашивал Патона о возможностях сварки, у меня
родилась  мысль  использовать  его метод для  сварки  танковых  корпусов  на
потоке. Я спросил его: "Сможете ли вы варить танковую  сталь?" Он задумался:
"Надо изучить. Я не могу сейчас  вам ответить. А какова толщина этой брони?"
-- "Видимо,  до  100 миллиметров".  "Сложно, но  попробуем. Думаю, удастся".
Теперь я вновь встретился с Патоном, чтобы лучше узнать, какие детали, какие
металлы и какой толщины он  может сваривать своим способом. Я надеялся,  что
его  метод  мог  быть  полезен  для  сварки танковых  корпусов.  Ведь  война
придвигалась вплотную.
     Когда я  опять  поставил этот вопрос, Патон  заметил, что  нужно  знать
состав стали.  Я предложил  ему  съездить  на  Харьковский  танковый  завод.
Сначала  это  был  завод,  кажется,  Гартмана,  а  потом  он  назывался  ХПЗ
(Харьковский  паровозостроительный  завод  имени  Коминтерна),  но  там  уже
производилась новая  продукция  -- изготавливались танки  и дизель-моторы. Я
сказал:  "Попрошу  заводских  директоров  и  парторга  (директором  там  был
Максарев33,  парторгом  --  Епишев34,   который  сейчас  служит  начальником
Главного политуправления Советской Армии  и Военно-Морского Флота),  они вас
познакомят с производством и конструкторами,  вы сами изучите производство и
после этого выскажете мне свое мнение". Патон поехал в Харьков, познакомился
с  производством  танков, затем сообщил, что ему понадобится  какое-то время
для  размышлений,  но  уверен,  что можно будет организовать  автоматическую
сварку танковых корпусов под флюсом. Говорю ему: "Это была бы большая победа
для всей страны и для армии. Большое сделали бы дело".
     Патон  стал разрабатывать  вместе с  конструкторами танка  и инженерами
этого  завода приспособления (как их называют в промышленности: кондукторы),
которыми  зажимались  детали  танка  и  в  которых  они  сваривались. Забегу
несколько вперед, чтобы  закончить  свой  рассказ о Патоне  и его  участии в
производстве танков, о его огромном участии в победах, которые были одержаны
Красной Армией,  потому  что танки действительно начали сваривать, как блины
печь,  в  результате  помощи,  оказанной Патоном.  Когда  вспыхнула  война и
события  стали развиваться  неблагоприятно  для  нас,  а  Красная Армия  под
ударами  врага  отступала,  в  частности  к  Харькову,   мы  вынуждены  были
эвакуировать  харьковскую  промышленность  на  восток.  Производство  танков
попало из Харькова  на Урал. Конструкторское бюро тоже выехало туда. Туда же
отправился и Патон. Там  быстро  было налажено производство танков на  новом
месте. Патон внес большой вклад и в организацию производства боевых машин на
потоке. Это был очень  интересный  человек, в ту пору  уже немолодой  и, как
говорили тогда, старорежимный по духу, продукт воспитания в царское время.
     В 1943  году  я прилетел  в Москву по вызову Сталина.  Сталин частенько
вызывал меня с фронта для каких-либо бесед. В то  же время оказался в Москве
и Патон. Он попросился ко мне на прием. Я его  принял, выслушал, и он вручил
мне  письмо  в  адрес  ЦК партии. Он  писал, что  его  отец служил  при царе
консулом в Италии, кажется, в Генуе. "Когда  совершилась революция, -- писал
он, -- я уже сформировался как  человек и,  естественно, отнесся к революции
несерьезно. Я  считал, что  это  не полезное  для нашей  страны  явление,  и
поэтому  был  против  Октябрьской  революции.  Но  я  со  своей  стороны  не
предпринимал  никаких  контрмер и  не участвовал  ни  в  каких антисоветских
организациях.  Если так  можно  выразиться,  я  ожидал,  что  эта власть  не
продержится  долго,   она  развалится,  потому  что  она  бесперспективна  и
бесплодна.  Шло время. Я видел, как  время  испытывало  власть и  что власть
держалась.  Потом  власть  стала  крепнуть,  показала  свои  организационные
способности, показала направленность действий, которая мне импонировала. Мне
нравилось то,  что  делала советская власть. С  каждым годом  притягательное
действие советской власти все больше и больше охватывало меня. Я начал лучше
работать и  стал  как  бы  сливаться  с  той сущностью,  которая создавалась
советской властью. Но я все-таки не  забывал, как я относился к ней в первые
дни   революции,  и   поэтому  считал,  что   не   имею  права  на  какое-то
покровительство со  стороны  советской власти или на какое-то особое доверие
ко мне.  Я  продолжал  честно  трудиться на  том  участке, где  работал. Тут
началась война, и я был привлечен к строительству танков. Считаю, что я внес
большой вклад  в  оборону нашей  страны, организовал  поточное  производство
танковых  корпусов,  внедрил  автоматическую  сварку под  флюсом  по  своему
способу. Сейчас я уже давно за советскую власть. Теперь я чувствую, что имею
моральное право обратиться  к партии  с просьбой, чтобы она  приняла меня  в
свои ряды. Поэтому я пишу это письмо и прилагаю к этому письму в Центральный
Комитет  заявление  о  приеме в  партию.  Прошу поддержать  меня, я хотел бы
теперь быть партийным человеком".
     Мне это  письмо  не только  понравилось, оно тронуло  меня, потому  что
Патон был человеком, скупым на слова. Я чувствовал  его глубокую искренность
в признании советской власти  как власти народа, признании  Коммунистической
партии  как организатора  побед  над  врагом.  Мне  очень понравилось  такое
желание Патона  -- политически оформить  свое участие в  этой великой борьбе
против фашистской Германии, став членом нашей партии. Я взял его документы и
сказал,  что  убежден в  том, что  он будет  принят в  ряды ВКП(б).  "Доложу
товарищу  Сталину,  и Вы  узнаете  решение Центрального Комитета". Не помню,
через  сколько  времени я  встретился  со  Сталиным, но все рассказал  ему и
передал эти  документы. Сталин тоже был  взволнован, а он редко выдавал свое
волнение, и  сказал:  "Ну, вот и  решился Патон,  он заслуживает  всяческого
уважения".  И  сейчас  же предложил  сформулировать такое решение:  "Принять
товарища Патона в партию без кандидатского стажа".
     В  то  время,  когда  принимали Патона  в  партию, существовал порядок,
согласно которому  лица,  вышедшие из буржуазной или интеллигентской  среды,
должны были обязательно при вступлении в  ряды  партии  иметь  испытательный
кандидатский  срок, который  длился  два  года.  Но к Патону это,  в порядке
исключения,  не  было  применено.  Ввиду особых его  заслуг перед Родиной  и
партией  в  члены партии  он был принят сразу.  Мне это было очень  приятно.
Во-первых, я радовался за Патона и  за страну,  за то дело,  которое  сделал
Патон для нашей страны и армии. Во-вторых, мне было приятно, что на мою долю
выпало познакомиться  с ним,  понять  его роль и привлечь к  такому большому
делу, как  производство танков. После войны Патон вернулся  к деятельности в
Академии наук Украины, стал ее вице-президентом и продолжал свое дело так же
плодотворно, как делал это во время войны и до войны.
     Когда нас  всех  поразило несчастье,  несчастье  и для Украины,  и  для
науки, -- скончался Президент АН УССР Богомолец, которого все очень уважали,
-- встал  вопрос о том,  кто будет  теперь  президентом? Мне передавали, что
ученые  Украины  взволновались.  Это  вызывалось  тем,  что  многие  из  них
полагали, что ЦК КП(б)У  будет рекомендовать как раз  Патона. Зная,  с каким
уважением  я  относился  к  Патону, думали,  что  эта кандидатура будет  без
сомнения  названа.  Тут следует сказать, что в  АН  УССР к Патону относились
по-разному. Считаю,  что абсолютное большинство ученых  относилось  к нему с
большим уважением именно как к ученому. Но все очень боялись его характера и
поэтому  страшились того,  что он станет президентом Академии. Все знали его
волю,  нетерпимость к пустословию,  конкретность в делах. У него была просто
пробивная воля. До моего слуха дошли рассуждения, что если президентом будет
Патон, потому что его поддерживает Хрущев, то он поразгоняет и то, и другое,
и  третье,  превратит Академию  наук в экспериментальные мастерские. То есть
обвиняли  его  в излишнем практицизме. Да,  это был  именно  такой  человек,
который  хорошо  умел ставить научные знания  на службу  дела. Он не  терпел
отвлеченных  разговоров  и  бесплодного  словоблудия  под  маркой  учености.
Действительно, для таких людей он мог быть грозой.
     Мы все же учли такое отношение к нему, и поэтому у нас не возникла идея
рекомендовать его президентом. Надо было бы "нажимать",  что при голосовании
встречено было бы плохо. Да и Патон сам к тому не стремился. Он был поглощен
своим  делом и институтом,  которым руководил. Сейчас этот институт известен
не  только  в нашей стране, он  занял  в  мировой  науке  по сварке металлов
довольно высокое положение.
     Я  вспомнил еще один  эпизод,  который дает наилучшее  представление  о
Патоне.  Когда  я  работал  на Украине, ко  мне  пришел  заведующий  отделом
пропаганды Коммунистической партии Украины с жалобой  на Патона.  Он сказал,
что  Патон  выражает неуважение  к Центральному Комитету, и  он возмущен его
поведением. Зная мое отношение к Патону, он решил мне это сказать. Я спросил
его: "Что же Патон конкретно сделал? Что вызывает ваше недовольство?"
     --  Я  собрал  совещание  ученых,  пригласил  и  Патона. Патон  посидел
какое-то время, а потом встал и ушел.
     Я  говорю: "Если  Патон  ушел,  то надо еще посмотреть, в чем  дело. По
какому вопросу Вы проводили совещание?"
     -- По вопросам идеологической работы.
     -- А зачем Вы пригласили на это совещание академика Патона? Он не имеет
никакого отношения к этому  вопросу.  Он сидел там просто как украшение. Вам
нужен был академик, вот Вы и пригласили его вместе с другими. Зачем?
     В этих действиях виден сам Патон, его характер. Когда  он увидел, что к
вопросу, который обсуждается, он не имеет никакого отношения и что там сидит
много народа и теряет время попусту, он взял да и ушел. А что ему оставалось
делать? Он  должен  был бы  выругать тех, кто  его  вызвал, но  он этого  не
сделал,  а просто  ушел. Совершенно правильно поступил.  Надо сделать верный
вывод   и,   созывая  совещания,   вызывать  только   тех   людей,   которые
непосредственно  имеют отношение к  обсуждаемому вопросу.  Тогда  люди будут
заинтересованы, будут активно принимать участие в обсуждении, не возмущаться
теми,  кто организует  подобные совещания.  Патон  так  выразил свой протест
против того, что  его вызвали  на совещание,  которое его  не интересует. Он
взял и ушел, проголосовав, как говорится, ногами, а Вы должны  сделать вывод
своими мозгами и  в  будущем не позволять  подобного не  только в  отношении
Патона. Нужно беречь каждого  человека, тем  более ученых,  специалистов. Их
надо  вызывать  в крайнем  случае  и  вызывать  тогда,  когда они  нужны  на
совещании, когда обсуждается или его вопрос, или вопрос, к которому он имеет
отношение.
     После  смерти  Патона  институтом руководит,  причем  успешно, его  сын
Борис, который сейчас является Президентом АН УССР.
     Когда  Патон  умер, заканчивалось  строительство  в  Киеве нового моста
через Днепр. Это  был самый большой мост в Киеве.  Он  цельносварной.  Патон
добивался этого,  и  я  его  поддержал,  чтобы  была  принята  цельносварная
конструкция. Он был техническим руководителем по сварке моста.  Я в то время
приехал по  какому-то делу на  Украину. Украинцы  носились с идеей присвоить
этому мосту мое имя. Меня это удивило, особенно потому, что к тому времени у
нас   уже   было   принято  решение  запретить   присваивать   предприятиям,
учреждениям,  колхозам  и  пр. имена руководителей партии  и  правительства,
находящихся в  здравии.  И  даже ряд почетных имен,  которые были  присвоены
раньше, мы  специальным решением  сняли. Как я в шутку говорил тогда, лишили
всех прав и состояния этих людей, которые "нахапали"  себе фабрики, заводы и
города. Нездоровое даже было такое соревнование,  чье  имя  будет  присвоено
большему  количеству предприятий или  колхозов.  Это дикая  вещь! При Ленине
этого, по-моему, еще не было.  Потом иногда присваивалось имя здравствующего
Буденного (как героя Гражданской войны). Присваивались также имена умерших в
память их добрых дел, которые они совершили для партии, ради народа.
     Я  спросил  украинцев:  "Зачем вы хотите присвоить мое  имя  мосту? Это
прямое нарушение решения  ЦК. Я против,  тем более  что  сам был инициатором
вынесения такого решения. Неужели вы  не понимаете, в какое  положение  меня
ставите? Прошу вас
     никуда  не вылезать  с  предложениями такого  характера.  И зачем долго
искать, кто более  достоин,  чтобы его  имя было присвоено этому сооружению?
Вот академик Патон. Прошу, внесите именно такое предложение, и правительство
утвердит его". Так мосту было присвоено имя Патона. И сейчас  этот мост, как
говорится, живет и  здравствует, а люди, проезжая по нему, вспоминают добрым
словом его создателя академика Патона.
     1 Тбилиси именовался Тифлисом до 1936 года.
     2 МАЛЫШЕВ В.А. (1902-1957) -- сын учителя, рабочий, член ВКП(б) с  1926
г., с 1934 г. на инженерно-конструкторской работе, с 1939 г. нарком тяжелого
машиностроения, в 1940-1944 гг. заместитель  Председателя Совнаркома СССР, в
1941-1956  гг.   нарком  танковой   промышленности,   министр  транспортного
машиностроения,  министр  судостроения,  министр  транспортного  и  тяжелого
машиностроения, министр среднего машиностроения, в 1947-1956 гг. заместитель
Председателя Совета Министров СССР, член ЦК партии  с 1939  г., в  1952-1953
гг. член Президиума ЦК КПСС.
     3  КУЛИК Г.И. (1890-1950) -- участник Гражданской войны в  составе  1-й
Конной армии,  далее  занимал  ряд  высоких  должностей,  член  ЦК  ВКП(б) в
1939-1942  гг.,  с  1939г.  начальник  Главного  артиллерийского управления.
Маршал Советского Союза и Герой  Советского Союза с 1940 г., в марте 1942 г.
был  понижен  в  звании  до  генерал-майора,  командовал  рядом  армий.  Был
расстрелян по необоснованному обвинению в измене.
     4 ЖЕМЧУЖИНА  П.С. (Карпович)  (1897-1970) -- в 1936-1937  гг. начальник
Главного управления парфюмерной, косметической, синтетической и мыловаренной
промышленности Наркомпищепрома СССР, потом зам. наркома пищепрома  и  нарком
рыбной промышленности, с 1939 г.  начальник Главного  управления текстильной
промышленности. В 1949 г. осуждена к ссылке, в 1953 г. реабилитирована.
     5  ФРИНОВСКИЙ М.П. (1898-1940)--чекисте 1919 г., с 1930 г. председатель
ГПУ Азербайджана, с 1933 г. начальник Главного управления погранохраны ОГПУ,
с 1936  г.  зам.  наркома  внутренних  дел  СССР  и  с  1937  г. первый  его
заместитель,  с  1938  г.  нарком  Военно-Морского  Флота  СССР,  в 1939  г.
арестован, потом расстрелян.
     6 КОБУЛОВ  Б.З.  (1904-1953)--чекисте  1922 г., с 1938 г. зам.  наркома
внутренних дел СССР, с 1943 г. -- зам. наркома госбезопасности СССР,  в 1953
г.  первый зам. министра внутренних дел СССР.  Расстрелян  по одному  делу с
Берией Л.П.
     7 Войсками МВО тогда командовал командарм 1-го ранга (с  1935 г.) БЕЛОВ
И.П.  (1893-1938 гг.), член Военного совета при  народном  комиссаре обороны
СССР,   один  из  героев  Гражданской  войны   и   видный   строитель  РККА.
Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     8 ЛУКАШОВ П.В.
     9   БАДАЕВ   А.Е.   (1883-1951)--член  РСДРП  с   1904   г.,   участник
революционного движения, депутат IV Государственной думы.  С 1921 г. работал
в  потребкооперации,  в 1937-1938 гг. нарком пищевой промышленности РСФСР, в
1938-1943 гг. председатель Президиума Верховного Совета РСФСР.
     10 ВАСИЛЬКОВСКИЙ Г.
     11 АГРАНОВ Я.С. (1893-1938) являлся тогда  секретарем Малого Совнаркома
--  постоянной  комиссии   Совнаркома  для   предварительного   рассмотрения
правительственных вопросов. При Ленине В.И.  этот орган функционировал  с 23
января  (5 февраля) 1918 года.  С 1919 г.  Агранов  --сотрудник ВЧК-- ГПУ --
НКВД,  с  1934  г.  первый  заместитель  наркома  внутренних дел.  Последняя
должность -- начальник Саратовского управления НКВД.
     12 САРКИСЯН С.А. (1898-1937)--член РСДРП с 1917 г., затем  на партийной
и хозяйственной работе, в  1933-1937 гг.  -- 1-й  секретарь Донецкого обкома
КП(б)У, с 1933 г.  член Политбюро ЦК  КП(б)У.  Репрессирован, реабилитирован
посмертно.
     13  ЧЕРНЯВСКИЙ В.И.  (1893-1939)  --  член  РСДРП с 1911  г.,  участник
Гражданской  войны  на  Украине,  партработник  в Киеве,  Полтаве,  Виннице,
Днепропетровске, Одессе, с 1930 г. секретарь ЦК КП(б)У, до 1937 г.  кандидат
в члены Политбюро ЦК КП(б)У. Репрессирован, реабилитирован посмертно.
     14 КОГАН Е.С. (1886-1937)  -- из мещан, член РСДРП с 1907 г., в 1918 г.
секретарь Самарского  губкома РКП(б),  далее на  ответственной  партийной  и
преподавательской  работе, в  1930-1936  гг. секретарь  Московского комитета
ВКП(б),  член Центральной  ревизионной комиссии с 1934 года. Репрессирована.
Реабилитирована посмертно.
     15 СОЙФЕР Я.Г. --член РСДРП с 1907 г., после 1917 г.  занимал различные
административные и партийные посты.
     16  СЕДЕЛЬНИКОВ  А.И.  (1894-1937)--член  РКП(б) с  1918 г.,  секретарь
Тульского  обкома  ВКП(б)  и   с  1930  г.   член  Бюро   МК  ВКП(б),  перед
репрессированном  работал   управляющим  трестом  в   Куйбышевской  области.
Реабилитирован посмертно.
     17  ФИЛАТОВ  Н.А.  (1891-1941)--член РСДРП с 1912  г. до 1938 г., после
1917  г. на  партийно-административной  работе,  в  1930-1934 гг.  секретарь
райкома ВКП(б) в Москве, с 1934 по 1937 г. председатель Мособлисполкома.
     18 БЕНЕШ Э.  (1884-1948)  --  в  1918-1935  гг. министр иностранных дел
Чехословакии, далее до 1938 г. и с 1946 г. ее президент.
     19 КАЛЕДИН A.M. (1861-1918) -- генерал  от  кавалерии с 1916 г., атаман
Донского  казачьего войска и  лидер  восстания  на  Дону  после  Октябрьской
революции. Окончил жизнь самоубийством.
     20  СВАНИДЗЕ А.С.  (1886-1941)  --  член  РСДРП  с 1903 г., занимал ряд
государственных постов в  наркоматах просвещения,  иностранных дел, финансов
СССР. Автор работ по истории Дальнего Востока. Репрессирован, реабилитирован
посмертно.
     21  ЛАКОБА Н.А. (1893-1936) -- из крестьян, член РСДРП с 1912 г., после
1917  г. боролся за советскую  власть в  Закавказье, в 1921 г.  председатель
ревкома  Абхазии,  с 1922  г. председатель Совнаркома  Абхазии,  с  1930  г.
председатель ЦИК Абхазии, член ЦИК СССР.
     22 ШКИРЯТОВ  М.Ф. (1883-1954)  -- рабочий,  член РСДРП с 1906 г., после
1917 г. на советской и профсоюзной работе,  с 1921 г. в аппарате ЦК партии и
Наркомате РКИ, с 1934  г. член Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б), в
1939-1952  гг. зам. ее председателя и с  1952 г.  ее  председатель, член  ЦК
ВКП(б) с 1934 года. В 1952-1953 гг. член Президиума ЦК КПСС.
     23 УГАРОВ А.И. (1900-1939) -- член РКП(б) с 1918 г., затем на советской
и партийной работе, в 1934-1938 гг. второй секретарь Ленинградского горкома
     ВКП(б),  в  1938  г.  первый секретарь МК и МГК ВКП(б).  Репрессирован,
реабилитирован посмертно.
     24 СИДОРОВ И.И.
     25 В Иркутском обкоме ВКП(б).
     26  ПОПОВ  Г.М.  (1906-1968)  -- из служащих, член ВКП(б) с  1926 г., в
1928-1938  гг. сотрудник Московского центрального института  труда,  затем в
аппарате  ЦК  ВКП(б), в  1938-194Б  гг. 2-й  секретарь  Московского  горкома
ВКП(б), в 1944-1950 гг. председатель  исполкома  Моссовета,  в 1945-1949 гг.
1-й  секретарь МК и  МГК  ВКП(б),  секретарь  ЦК ВКП(б),  с  1951 г  министр
городского   строительства,   сельскохозяйственного   машиностроения   СССР,
директор  ряда заводов (в 1953-1954  гг., посол в Польше)  до 1965 г., далее
пенсионер.
     27  ГАЕВОЙ  А.И.  (1907-1962) --  член  ВКП(б) с  1930  г., с  1939  г.
председатель Сталинского облисполкома УССР. В 1940-1951 гг. первый секретарь
Ворошиловградского   обкома  КП(б)У,   в   1952-1957  гг.  первый  секретарь
Запорожского обкома КПУ, в 1957-1961 гг. первый секретарь  Днепропетровского
обкома КПУ, затем секретарь ЦК КП Украины.
     28 ДЮКАНОВ М.Д.
     29  ЗАСЯДЬКО  А.Ф.  (1910-1963) -- рабочий, член  ВКП(б) с  1931  г., в
1943-1947 гг. заместитель наркома угольной промышленности СССР, зам. наркома
строительства топливных  предприятий,  далее министр угольной промышленности
западных районов  СССР,  зам. председателя Госплана СССР,  с  1956  г.  зам.
Председателя  Совета Министров СССР, с 1960 г. председатель Государственного
научно-экономического совета Совмина  СССР, член ЦК КПСС в 1952-1956 гг. и с
1961 года.
     30 ЗВЕРЕВ А.Г. (1900-1969) -- из крестьян, член РКП(б) с 1919 г., затем
на  военной,  административной и  финансовой  работе, в 1938-1960 (в  1948 г
заместитель  министра) нарком  и  министр  финансов  СССР; член ЦК партии  в
1939-1961 годах. Кандидат в члены Президиума ЦК КПСС в 1952-1953 годах.
     31 ПАТОН Е.О. (1870-1953) --ученый, специалист по сварке, член ВКП(б) с
1944 г.,  с  1905  г.  профессор  Киевского  политехнического  института,  в
1921-1931 гг.  начальник Киевской  мостоиспытательной  станции,  с  1934  г.
директор научно-исследовательского института электросварки, акад.  АН УССР с
1929 г., вице-президент АН УССР в 1945-1952 гг., автор многочисленных трудов
по теории и практике сварочных работ и мостостроения.
     32  БАРАНОВ П.И. (1892-1933)--член РСДРП  с 1912 г.,  после  1917  г. в
Советских Вооруженных Силах, активный  участник Гражданской  войны, с 1923 г
зам.  начальника и  с  1924 г.  начальник  ВВС РККА,  в  1925-1931  гг. член
Реввоенсовета  СССР,  с  1932  г.  зам.  наркома  тяжелой  промышленности  и
начальник Главупра авиапромышленности, член ВЦИК и ЦИК СССР.
     33 МАКСАРЕВ Ю.Е.--член РКП(б) с 1921 г.
     34  ЕПИШЕВ А.А. (1908-1985) --  рабочий, в 20-е годы на комсомольской и
партийной  работе,  член  ВКП(б)  с  1929  г.,  с  1930  г.  -- в  Советских
Вооруженных Силах, специалист по механизации и моторизации армии, с 1938 г.,
будучи  в  военных кадрах,  одновременно парторг  ЦК ВКП(б)  на  харьковском
заводе  им. Коминтерна и секретарь Коминтерновского райкома партии, с 1940 г
1-й  секретарь  Харьковских обкома  и  горкома  КП(б)У, с 1941  г.  комиссар
Харьковского  корпуса  народного  ополчения,  ответственный  организатор  ЦК
ВКП(б), уполномоченный на Сталинградском фронте, заместитель министра
     среднего машиностроения, член Военного совета 40-й и 38-й армий, с 1946
г.  секретарь  ЦК КП(б)У,  в 1950-1955  гг. 1-й  секретарь  Одесского обкома
партии (в 1951-1953 гг. зам. министра госбезопасности СССР), с 1955 г. посол
в  Румынии,  с 1961 г.  посол  в  Югославии, с 1962  г.  начальник  Главного
политического управления СА и ВМФ СССР, член ЦК КПСС с 1964 года.


ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА ПРИБЛИЖАЕТСЯ

     Когда  в  1938  году  я  возглавил Компартию  Украины, Сталин предложил
ввести меня в члены Военного совета Киевского Особого военного округа (КОВО)
с тем,  чтобы  я мог приобщаться и  к  военным делам: "большая война" СССР с
врагами неизбежна, партработникам надо  все знать самим. Тем более, добавлю,
что  столько было  в РККА  "вредителей", столько было изъято лиц  командного
состава.  Большинство  их  не вернулось  после  ареста,  были  казнены  либо
направлены в лагеря.  Командующим  войсками КОВО  был Тимошенко1.  О нем мне
рассказывал  Сталин, он его знал  лично еще по  1-й Конной  армии  и  хорошо
характеризовал  его. Когда я был введен в Военный совет, то всегда аккуратно
ходил  на его  заседания и слушал все выступления.  Там разбирали конкретные
вопросы. Главным образом тогда занимал  всех  вопрос  о создании укрепленных
районов  по  нашей  западной  границе:  строили  бетонные доты,  вооруженные
артиллерией   и  пулеметами;  еще  раньше   был  создан  укрепленный   район
непосредственно под  Киевом, по  Ирпеню. Его  начали строить  в 1928 -- 1929
гг., когда я заведовал  орготделом Киевского  окружкома партии.  Иной раз  я
выезжал на военные учения,  знакомился с войсками. Знакомство было,  правда,
довольно  ограниченное, потому  что я никогда  не занимался  непосредственно
военными  вопросами,  так  как по  горло  был  загружен  партийной  работой,
проблемами   развития   народного   хозяйства:    угольной   промышленности,
металлургии, сельского хозяйства.  Но строительство укрепленного района меня
интересовало.  Я   вообще  к  строительству  проявлял  слабость   и  неплохо
разбирался  в  строительном деле. Поэтому здесь мое участие было полезным, я
выезжал на стройки и следил, как идет дело.
     Тимошенко информировал меня о заседаниях Главного военного совета (ГВС)
РККА2. Он часто выезжал туда.  Это человеке хитринкой. Я чувствовал по нему,
что он недоволен работой ГВС, но  бессилен исправить ее. Однажды выехал он в
Москву (я  тоже там оказался) и очень  просил меня, чтобы я  пошел  с ним на
заседание ГВС.  Я никогда раньше там не  был и  никакого отношения к нему не
имел. Говорю: "Зачем же я пойду? Неудобно. Да и  как на это посмотрит нарком
Ворошилов?" Он отвечает: "Обсуждать  будут  именно наши вопросы.  Вы -- член
Военного совета Киевского  Особого  военного округа, надо, чтобы Вы  были  в
курсе дела, как решаются эти вопросы. Поэтому все  будет  понято правильно".
Мне очень не хотелось идти, но он так настаивал, что я понял: у него имеются
какие-то  соображения на этот счет,  и я решил уступить ему и  пойти на  это
заседание.  Пришли  мы  с  ним,  заняли  места: он  --  свое  обычное,  а  я
примостился на свободном  стуле. Собрался  ГВС: Ворошилов  --  председатель,
члены ГВС Щаденко, Кулик, Мех-лис, и не  помню уже, кто еще  входил  тогда в
его состав3. Ворошилов занял председательское место, объявил повестку дня.
     Я сейчас совершенно не помню, какие обсуждались  конкретные вопросы, но
помню  общую  обстановку, в  которой  проходило  их  обсуждение.  Тимошенко,
видимо, и  пригласил меня затем, чтобы я увидел, какая там обстановка  и как
решаются все  вопросы. Вот  Ворошилов  начал.  Подал  голос Кулик,  выступал
сумбурно, нельзя разобрать, о чем по существу говорил, потому что горячился,
плохо  формулировал свои  мысли,  орал.  Сразу  поднялся  ералаш,  атмосфера
накалилась.  После него еще более  сумбурно выступал Щаденко.  Он тоже начал
жестикулировать  и  кричать.  Ворошилов его  останавливает, а  он  кричит на
Ворошилова, резко возражает.  Кончил  он, выступает Мехлис.  Мехлиса  я знал
хорошо, это был воистину честнейший человек, но кое в чем сумасшедший. Он  с
еще большей горячностью доказывает свою правоту. Все заговорили сразу, кто в
лес, кто по дрова. Ворошилов то примиряет их, то сам кричит. На меня все это
произвело впечатление  несерьезной организации несерьезных людей, которые не
могут  дельно решать вопросы обороны страны (хотя авторитет Ворошилова тогда
стоял на очень большой  высоте). Кончили  обсуждение, было принято  какое-то
решение, все ушли.
     Тимошенко, повторю, человек хитрый, поглядывает на меня и как бы одними
глазами  спрашивает:  видел,  мол,  какова  обстановка,  в  которой решаются
вопросы  обороны СССР?  Мне было  трудно, конечно, сделать  сразу какое-либо
обобщение  или какие-то  выводы,  потому что  я единственный раз побывал  на
таком  заседании. Сказать, что данный орган не в силах  решать эти  вопросы,
было бы слишком смело. Ведь люди, которые входили в ГВС, --
     уважаемые:  сам Ворошилов, Кулик -- человек, который  храбро воевал еще
солдатом и считался знающим артиллеристом, Щаденко... Насчет Щаденко  -- тут
своя  история.  Он  коммунист  с  дореволюционным стажем,  по  профессии  из
портных. В свое время отличился на Дону, в борьбе против атамана Каледина. Я
фамилию Щаденко знал еще в ту пору  по публикациям, поэтому он в моих глазах
обладал неким  ореолом.  Человек с таким прошлым! А его несуразное поведение
на ГВС я объяснял просто сложностью обсуждавшихся вопросов.
     Мехлиса  я знал больше, знал  еще  по "Правде" и,  сразу нужно сказать,
относился  к  нему  с  уважением.  Я  познакомился  с ним,  когда  учился  в
Промышленной академии,  во  время  борьбы  с "правыми". Мехлис  как редактор
"Правды" очень помог нам в этой борьбе. После этого я с Мехлисом поддерживал
связь,  и когда  мы  встречались,  то  обменивались мнениями  и  с вниманием
относились друг  к другу. Вспоминаю, однако, и случай, который характеризует
сумасшедший характер Мехлиса. Приехав с Украины, я шел в тот раз к Маленкову
в  его  кабинет, в  коридоре встретил  Мехлиса.  Мехлис  был  тогда наркомом
госконтроля СССР. Он говорит,  как всегда, горячо: "Вора поймал!" Спрашиваю:
"Поймал, да одного? Наверное, в Советском Союзе еще не один вор остался". --
"Да ты, знаешь ли, что воруют?". "Ну, что?" -- "Авиационные моторы". -- "Тут
я тебе  не поверю,  воруют, верно, что угодно, но авиационный мотор? Кто его
купит? Зачем его красть? Съесть  его нельзя, продать нельзя, какой  смысл  в
краже?"
     Зашел  я к  Маленкову, и Мехлис  ввалился  туда же, опять  продолжалось
обсуждение.  Маленков, оказывается, уже  рассматривал этот вопрос. А я потом
разобрался, в  чем дело. Все объяснялось просто. Заводы тогда имели суточные
планы с суточными отчетами. Например,  завод должен был  сделать в день  100
моторов, а сделал 101. Но показывал 100, а если сделал 99, то тоже показывал
100.  Таким  образом, плюс  на  минус,  и получалась в совокупности месячная
плановая  выработка. Мехлис же подсчитал все "плюсовые"  моторы,  которые не
были показаны, и  решил,  что  они  уворованы. Этот  вопрос  разбирал  затем
Сталин, обсуждение проходило очень бурно, и меня  удивило  тогда, что Сталин
долго  не  понимал столь  простой  механики.  Нависла угроза над директорами
заводов,  но  в конце  концов постигли, что не было воровства. Запутал дело,
конечно, Мехлис, взбудораживший Политбюро.
     А вот другой случай. Мехлис во время военных событий на  озере Хасан4 в
1938 г. был начальником Главпура РККА. Поехал
     он  на  Дальний  Восток. Потом  вернулся  и рассказывал, какие  же  там
вредители,  сколько врагов  народа! И стольких-то  он арестовал... Есть  там
один подлец, да и фамилия у него Подлас5. Он его тоже арестовал. Я потом еще
расскажу об этом  Подласе, какой это  был  замечательный  человек  и как  он
прекрасно  действовал во время Великой Отечественной войны, несмотря  на то,
что еще не был по-настоящему реабилитирован.
     Хочу  заодно сказать  об  эпизоде,  который относится, кажется, к  1939
году. Как-то я, приехав в Москву,  рассказал  Сталину о том, что  услышал от
своего шофера: Александр Георгиевич Журавлев ездил со мной много лет, хорошо
знал и очень любил шоферское дело. Я относился к нему с большим уважением  и
доверием. Он рассказал, что шины, которые мы сейчас получаем  для автомашин,
очень быстро выходят из строя, причем не изнашиваются, а портятся: протектор
остается хорошим, свежим, но шины лопаются по бокам. Сообщил я  Сталину, что
мы много теряем на  этом производственном дефекте. Замечу здесь,  что Сталин
очень  не любил, когда  мы критиковали что-либо собственного производства, с
неудовольствием  всегда  выслушивал  это  и  с  явным  раздражением  поручал
ликвидировать дефект.  Я в принципе понимаю такое чувство,  хорошее чувство.
Сталин  не  хотел  как бы зубоскалить по поводу наших недостатков, ведь  они
были недостатками в нашей, советской системе. Поэтому он реагировал на такие
критические замечания болезненно и  с какой-то злобой поручал  ликвидировать
недостатки, а виновных -- строго наказать.  И когда я рассказал ему о шинах,
он вскипел: "И  Вы критикуете? Все  без конца критикуют. А кто делать будет?
Вот  мы  и поручим  Вам  разобраться  в  этом. Внесите  предложения, которые
исключили бы брак  и  обеспечили  выход  доброкачественных  шин  с заводов".
Отвечаю: "Товарищ Сталин, я с удовольствием взялся бы за это дело, но ведь я
совершенно  незнаком с данным  видом  производства, никогда не имел никакого
отношения  к такому производству. Я  разбираюсь, более или менее, в угольной
промышленности, в металлургии, в строительстве, но выпуск шин мне совершенно
незнаком". -- "Вот и познакомитесь. Беритесь сейчас же!"
     Было  написано  правительственное  постановление,  создана  специальная
комиссия,  меня  утвердили  ее  председателем.  Сталин  подчеркнул:  "Вы  не
вернетесь на Украину, пока не разработаете толковых предложений". Я,  честно
говоря,  немного побаивался:  не знал, сколько это займет времени и смогу ли
вообще  разобраться в этом вопросе.  Однако  собрал членов  комиссии, вызвал
специалистов с Ярославского завода, из Ленинграда, москвичей,
     пригласил из отраслевых  институтов.  Одним словом,  собрал практически
всех,  кто  понимал  суть  дела. Работники аппарата  ЦК  партии  помогли мне
вызвать кого  нужно, я ведь  сам  не знал,  кто понадобится.  Затем я провел
совещание в ЦК, всех выслушал. Развернулся сильный спор. Я потом рассказывал
Сталину, по каким линиям  шел  спор. Сейчас уже не помню, кто  занимал какую
позицию.  Но  на   меня  произвело  очень  хорошее  впечатление  выступление
директора  Ярославского  завода.  При  первой  же  встрече  со  Сталиным   я
рассказал,  что работа  началась,  что я выслушал  мнение  таких-то  людей и
высказал свои соображения. Он отвечает: "Советую, поезжайте сами в Ярославль
и там на месте  разберитесь. Ярославский  резиновый комбинат--самый  крупный
наш завод в этой области производства". Я уехал в Ярославль  и  взял с собой
специалистов из Москвы.
     В  Ярославле был тогда секретарем  обкома партии Патоличев6, позднее --
секретарь  других  областных  и  республиканских  комитетов  партии, министр
внешней  торговли СССР. Председателем облисполкома был там Гогосов7, молодой
еще  человек,  как и  Патоличев, но не  химик,  а инженер-металлург. Оба они
произвели на меня очень хорошее впечатление. Когда я приехал в Ярославль, то
прежде всего сообщил местным товарищам, по какому поводу прибыл, и попросил,
чтобы они оказали мне помощь. Сначала я хотел просто посмотреть, как  именно
изготавливаются  шинные  покрышки,  и  поехал  на  комбинат,  а  там  сказал
директору: "Сейчас вы  не рассказывайте  мне о своем производстве, это будет
пустая трата времени. Вы поводите меня по потоку, я хотел бы начать с нуля".
Прошел  по  всему   потоку.  Возле  тех   операций,  которые  меня  особенно
заинтересовали, подолгу стоял и хорошенько присматривался к труду рабочих.
     Непосредственно наблюдать за химическим  процессом вулканизации резины,
который  осуществляется при  определенном режиме, нельзя. Тут я полагался на
специалистов, которые мне докладывали о происходящем. Особенно увлекли  меня
приемы  рабочих, укладывавших  корд.  Они  делали  это  артистически,  очень
быстро,  почти  не  глядя.  Руки  у  них действовали, как  у  музыкантов.  Я
повосхищался  ими,  а  потом  стал  расспрашивать  о  технологии  дела.  Мне
рассказали, какую роль играет  корд, сколько его слоев кладется и как. Когда
мне это рассказали, я понял, что здесь-то и должно быть слабое место  в ходе
производства шин. Ведь я видел, как быстро  все  делают рабочие. А разве при
такой скорости могут они тщательно уложить  корд?  Корд должен лежать ровно,
все нити слоя должны быть натянуты равномерно, чтобы
     они несли нагрузку, как будто это одна единая  нить. Тогда нужно только
умножить  прочность  одной  нити  на  количество  нитей,   чтобы  установить
сопротивление слоя  на разрыв. Если же слой ложится неравномерно, то  каждая
нить работает сама по себе, и рвутся они последовательно. Так пойдет процесс
разрушения. Возникли у меня  и другие вопросы, но главное оказалось здесь. Я
"зацепился" за основной недостаток в производстве шинных покрышек.
     Обменялся я мнениями с руководством завода,  высказал свои соображения,
потом  походил по  всему предприятию.  Все там  было, как  на каждом заводе:
Доска  Почета,  на  ней  висят  фотографии  лучших  рабочих,  как  их  тогда
называли--ударников.  Попросил  я  директора предприятия Митрохина8:  "Дайте
документацию технологии производства шин. Надо посмотреть, какая  технология
рекомендуется наукой. Мы ведь этот завод купили  в Америке; Америка, видимо,
и рекомендовала  нам технологический процесс. Сделайте мне выборку  основных
документов и доложите, какие вносились изменения  в технологию". Далее члены
комиссии разбились на группы. Я поручил и  Гогосову произвести  определенную
работу.  Патоличев  тоже  активно  включился  в  дело.  Мы  изучили  процесс
производства  шин  по  основным  узлам.  Вскоре  мне  доложили  о  найденных
отступлениях  от  технологического  процесса,  рекомендованного  фирмой,   у
которой был  куплен  завод:  один  или два слоя корда были сняты, так как на
заводе  посчитали, что и того их количества, которое оставалось, достаточно,
чтобы  обеспечить прочность шин.  Я  почувствовал, что,  видимо, именно  тут
зарыта  собака. Мне  доложили  также,  что у  бортовой  проволоки  уменьшено
сечение  и  сняты  одно или несколько  колец этой проволоки для  удешевления
себестоимости  покрышки.  Конечная  экономия  выражалась  в  большой  сумме.
Спрашиваю: "Когда это было сделано?" "Приезжал Каганович (он руководил тогда
Наркомтяжем), изучал здесь производство и внес эти предложения". Стало ясно,
в чем заключалась причина ухудшения качества покрышек.
     Побывал в  Ярославле  и Серго.  Но  он просто  ознакомился  с  заводом,
подбодрил людей,  конкретные же замечания по  "улучшению"  производства были
сделаны Кагановичем.  "Хорошо,  --  говорю,--дайте  мне официальную выписку,
чтобы  можно  было  доложить  Сталину  и  в  ЦК. Вы,  наверное,  следите  за
аналогичным  производством  в  Америке?  Какая там  производительность труда
рабочих?" Выяснилось, что мы  далеко шагнули вперед и "переплюнули" их. "Мне
нужно знать не вообще, а  конкретно.  Вот  укладчики корда. Какая там  у них
производительность  труда?". "А мы,  --  отвечают, -- как  раз их и имеем  в
виду, поскольку это  ручной труд". Кому  нужно такое "повышение"? Затем  был
поднят  вопрос  о  качестве  смеси  натурального  каучука  с  искусственным.
Искусственный  каучук  был  тогда  невысокого  качества,  и  его  сдабривали
натуральным. Подняли и вопрос о  качестве сажи, которая играет важную роль в
производстве такого рода изделий. Комиссия подготовила проект постановления,
и  я  возвратился  в  Москву,  где доложил обо  всем  Сталину,  сосредоточив
внимание на том, что шины  у нас имеют плохое  качество, потому что мы сами,
желая  получить  экономию,  нарушили   технологию,  которая  рекомендовалась
фирмой: мы "поправили"  американских технологов,  но зато  у  них  одна шина
работает за  десять наших.  Вот  такая "экономия"! Потом сказал Сталину, что
считаю недостатком  слишком  большой  рост производительности  труда и  норм
выработки, тоже отражающийся на качестве.  Нельзя удешевлять производство  и
повышать  производительность труда  за счет качества. Конечно, из этого идут
накопления средств, но в Ярославле явно переборщили. Необходимы также  более
квалифицированные рабочие для укладки корда, и им нужно уменьшить выработку,
снизить  нормы. Все эти  люди  названы на  Доске Почета -- и ударники они, и
Стахановцы,  а  фактически  портят  материалы  и  снижают успешность  работы
шоферов, потому  что в  пути у них  разрушаются шины и  они просто  не могут
нормально трудиться. Из-за этого мы плохо используем автомобильный парк.
     Сталин внимательно меня выслушал. Он был страшно раздражен, и я понимал
его.  Каждого человека,  который заботится о  своем государстве,  тем  более
человека, который  занимает ведущее  положение, должны были покоробить такие
вести. Эта черта Сталина  нравилась мне. Я потому и привел  рассказ о данном
эпизоде,  чтобы  показать государственный  подход Сталина  к  делу.  Он был,
конечно,  большим  человеком, организатором, вождем.  Но был  он  и  большим
деспотом  и  поэтому боролся  с  варварством,  встречавшимся в  нашей жизни,
деспотическими методами. Сталин сказал:  "Я  согласен  с  Вами, давайте ваши
предложения,  мы их утвердим". Мною  были внесены предложения  снизить нормы
выработки, поднять рабочим расценки и назван ряд других мероприятий, которые
наметили   специалисты   завода,   научно-исследовательских   институтов   и
Наркомата. Все результаты труда лучших умов в этом направлении были заложены
в  проекте  решения.  Сталин добавил:  "Надо запретить соревнование  и снять
Доску Почета на этом заводе". Я же в принципе считал, что этого не
     следует  делать: соревнование  --  здоровое  явление. Оно  имело  место
всегда и  в  капиталистических  странах,  но носит там название конкуренции.
Рост производительности труда, понуждаемый  конкуренцией, есть  основа основ
развития промышленности и накопления ценностей.
     Мне очень  понравилась позиция Сталина в этом вопросе, и было  приятно,
что  с  помощью  специалистов,  которых  я  привлек,  удалось  действительно
нащупать  (а  мы  двигались  наощупь)  слабое  место   в  производстве  шин,
ликвидировать  его,  выровнять   производство   и  обеспечить  выпуск  более
качественных изделий.  Уже  тогда мы  чувствовали, что приближаемся к войне,
скоро грянет ее  гром, а транспорт, который  и в мирное время играет одну из
решающих ролей,  во время  войны обеспечит подвижность армии.  Было  приятно
также,  что,  как  только  были  ликвидированы  недостатки  и  восстановлена
исходная  технология,  начался  выпуск  шин хорошего  качества, они сразу же
увеличили километраж  пробега в несколько раз.  Далее  мы предложили, помимо
стендовых испытаний,  которые проводятся для  проверки  шин  на то,  как они
стираются,  отбор какого-то их количества для испытаний на местности  в ходе
пробега автомашины,  когда строго учитывается, сколько прослужила резина без
ремонта.  При положительных результатах завод получал премию  для  поощрения
коллектива и на культурно-бытовые  мероприятия. Перед войною  или  в  начале
войны   директор   Ярославского   комбината    стал    наркомом   химической
промышленности СССР. Мне было приятно, что Сталин вспомнил о нем, мои отзывы
о нем  и поставил его на такой  ответственный  пост. Он  потом  долгое время
работал наркомом.
     Повторю, что  Сталин  -- типичный  деспот,  много  сделавший  вредного,
особенно в отношении кадров. В смысле заботы об успехах государства он бывал
беспощаден,  часто  не  в   меру.  Беспощадность  использовалась  им  и  при
ликвидации  недостатков,  поскольку  он  ревниво,  по-хозяйски  относился  к
интересам государства,  боролся  с  бюрократией. Это была  ценная черта  его
характера, но о положительных сторонах его личности  написано очень много, а
я через конкретные события показываю и другие  его стороны как человека. Они
не исчезли даже тогда, когда к концу 30-х годов несколько ослабли репрессии,
меньше  стали  хватать  людей.  Уменьшились массовые аресты,  общественность
начала  несколько успокаиваться. Большинство считало, что мы уже  разгромили
всех внутренних врагов и достигли такой цели. Значит, думали, репрессии были
необходимы,   бдительность  помогла  пресечь  контрреволюционные  усилия  по
свержению   Советской  власти.   В   партийных,   хозяйственных   и  научных
организациях, в промышленности и сельском  хозяйстве стали более устойчивыми
кадры. Это способствовало выполнению планов третьей пятилетки.
     Но настроение портилось тем, что "большая война" неумолимо надвигалась.
Это чувствовали все граждане,  но особенно руководители страны. Мы  из этого
не  делали  никакого  секрета.   Немецкие  фашисты,  Гитлер  не  переставали
заявлять, что их цель --  разгром Советского Союза, уничтожение коммунистов,
истребление советского народа,  порабощение славян.  Помню, как-то  нам была
роздана в переводе книга  Гитлера "Моя борьба". Я тоже получил ее. Не помню,
сколько страниц прочел, но осилить целиком  не смог  морально,  хотя  сейчас
жалею  о  том.  Я  не  мог  тогда  ее  читать,  потому  что  меня  буквально
выворачивало; не мог спокойно смотреть  на такие бредни, мне стало противно,
не хватило терпения, и я ее бросил, не  дочитавши. Однако  было вполне ясно,
что Гитлер не отступит от своего и обязательно развяжет войну против СССР.
     Что  же делалось в нашей  стране  по повышению  боеспособности  Красной
Армии,  улучшению вооружения,  оснащению  войск техникой? Конкретно я  почти
ничего  не знал, и мне неизвестно, что знали другие члены Политбюро, ибо все
это брал на себя лично Сталин. В Сталина мы верили, считали,  что он в таких
вопросах  разбирается,   к  тому   же  заслушивает   военных,  специалистов,
инженеров, ученых, организаторов Красной Армии. Напомню здесь о  Ворошилове,
с которым  Сталин имел тогда дружеские отношения,  ежедневно с ним  общался.
Все  вопросы обороны страны они напрямую  обговаривали  между собой. Кто еще
мог знать конкретные вещи? Может быть. Молотов. В то время он тоже был очень
близок к Сталину.  Другие члены Политбюро и секретари ЦК партии,  тем  более
члены ЦК партии,  полагаю, мало что знали  насчет конкретных сфер оборонного
производства, если  не говорить  об отдельных  лицах, напрямую отвечавших за
это. Каждый желающий может проследить по  книгам и газетам, как  наша печать
того времени  освещала  события:  "Гром  победы, раздавайся!"  Везде и всюду
говорили о том, что если завтра грянет война, если завтра --  в поход, то мы
сегодня уже готовы к походу. Основное  -- бить противника на его территории,
не  отдавая  ни  пяди  советской  земли.  Демонстрировались  соответствующие
кинофильмы. О том  же  гласили  статьи в военных  журналах.  А  та  техника,
которая  демонстрировалась  на парадах  1  Мая  и  в  ноябрьские  дни,  тоже
производила впечатление.
     Мне лично  очень нравился танк  конструктора  Кристи9,  по тем временам
очень маневренный, быстроходный и производивший  хорошее впечатление,  когда
танкисты проносились на большой  скорости перед Мавзолеем на Красной площади
в  Москве  во  время  парадов. Другие танки  и  броневики  тоже  производили
неплохое  впечатление.  Но когда  началась  война,  эти  танки  не оказались
достаточно  пригодными,  потому  что  броня  у  них   была  тонкая  и  легко
пробивалась снарядами противника. Самолеты наши были  в общем-то хорошие,  и
истребители, и бомбардировщики, но их было мало. Как оказалось, надо было бы
иметь  их  значительно  больше,  хотя  по  своим  тактическим и  техническим
условиям, как  я  считаю, наша  военная авиационная техника  соответствовала
общему  уровню развития  науки и техники того времени в  СССР. Может быть, у
нас в течение какого-то времени самолеты  были лучше, а в Германии хуже, или
же наоборот,  но во всяком случае большого  нашего отставания,  полагаю,  не
было.
     Артиллерия  наша была  просто  хороша. Она во  время всей войны, да и в
начале  войны,  не  уступала  вражеской. Артиллеристы  хорошо владели  своей
техникой. Винтовки наши были тоже хорошими. Автоматическое оружие у нас было
создано своевременно, но, видимо, не совсем правильно было оценено.  Поэтому
автоматические пистолеты-пулеметы так  и не  пошли в массовое производство и
на  внедрение в армии. Только после Финляндской войны, когда мы увидели, что
финны  почти поголовно вооружены этим скорострельным  оружием, у нас приняли
меры  по организации производства  автоматов. Это было сделано и потому, что
для того не  требовалось больших  материальных затрат и  технических усилий.
Как проходила  оценка автоматов, кем и как принималось решение о принятии их
на вооружение, мне неизвестно, потому что всем этим занимался лично Сталин.
     В ту пору я увлекался повышением проходимости нашего автотранспорта и в
связи с этим  предложил сделать автомобили на полугусеничном  ходу.  Доложил
Сталину. Сталин  поддержал  мою  идею, было организовано производство  таких
автомобилей на Автозаводе имени Лихачева (тогда -- Автозавод имени Сталина).
Выпустили большую  серию  автомашин на полугусеничном ходу. Но  они показали
себя  не совсем хорошо. Поэтому в мой адрес пошла  критика. Сталин ничего не
говорил,  некоторые  же  другие  лица,   противники  автомобилей  повышенной
проходимости, которые  сами носились с другими  идеями,  критиковали меня. Я
очень   переживал,  что  толкнул  всех  на  дело,   полезность  которого  не
подтвердилась. Потом началась война. Стали мы брать трофеи. Я был в
     этой связи поражен и удивлен тем, что увидел под  Ростовом. Было  мне и
приятно, и досадно.  Оказалось, что  у  врага применяется  автотранспорт  на
полугусеничном  ходу. Враг  учел  повышенную  влажность  почвы  на  западной
территории СССР и применил полугусеничные машины. Мы же этого  не  учли, так
как хотели воевать только на вражеской земле, и поплатились за это.
     В  1938 г. нам  был навязан военный конфликт с японцами на озере Хасан.
Как протекали  там  бои,  я сейчас  точно не могу  рассказать, а по газетным
сообщениям  разобраться в  деталях было трудно. Видимо,  они  развивались не
совсем в том направлении, как нам хотелось. Поэтому мы вынуждены были вскоре
послать  туда  подкрепление.  Я узнал  об  этом  от  Мехлиса как  начальника
Главного  политуправления  Красной Армии.  Он поехал на  Дальний  Восток как
доверенное  лицо  Сталина.  Мехлис,  действительно,   был  очень  доверенным
человеком Сталина. Он когда-то был его помощником, а потом Сталин послал его
вместо  Бухарина  редактором  газеты  "Правда". У  меня были  очень  хорошие
отношения с Мехлисом, я об этом  уже говорил раньше. Познакомился я с  ним в
1929-1930 гг., когда  учился в Промышленной  академии, а  он  был редактором
"Правды", и нас  свела дружба на почве общих усилий в борьбе против "правых"
уклонистов.  Мехлис  оказывал  мне большую помощь  как  секретарю  партийной
организации  Промакадемии,   где  существовало  прежде  абсолютное   засилье
"правых". И вот, когда вернулся Мехлис, я с ним  встретился.  Правда, у меня
не  было  с ним  дружеских контактов, не встречались  мы и  по службе. А тут
произошла случайная  встреча.  Мехлис рассказал  мне  о  событиях на Дальнем
Востоке. Как чрезвычайно  экспансивный и несколько желчный человек, он когда
говорил  о людях то  либо хвалил  их,  либо мешал с  грязью. (Помню,  как он
рассказывал мне о людях,  которых приказал арестовать. Тогда я оценивал  его
поступки   положительно,   считая,   что   он  обезвредил   кадры,   повысил
боеспособность Красной Армии.)
     Японцы же не  достигли  своей  цели  у  Хасана. Это озеро нависает  над
Владивостоком. То была  попытка выбить нас  оттуда и овладеть  этим городом.
Попытка не увенчалась успехом, конфликт был ликвидирован.  Не знаю, были  ли
предприняты  какие-нибудь дипломатические шаги  или  же  все  так и решилось
силой оружия.
     Не  помню,  сколько  прошло  времени  после  конфликта  у  Хасана,  как
разразилось японское  вторжение в Монгольскую Народную Республику10.  В  ней
находились  наши  войска.  Самое главное  заключалось  в том, чтобы защитить
район реки Халхин-Гол, то есть байкальское  направление. Но  японцы  имели и
более широкие планы.  Они,  видимо,  хотели  разгромить монгольские  военные
части, оккупировать Монголию, пробиться к Байкалу и отрезать от нас  Дальний
Восток. Там разгорелись  бои с большим количеством всех родов  войск. Японцы
бросили в сражение много пехоты, артиллерии, танков, авиации,  и  на  первых
порах  нам  приходилось  трудно.  Потом  были  подтянуты  дополнительно наши
войска; усилено  командование.  Командовать группой  войск  был  послан туда
Жуков11.  Операция была проведена им хорошо, он заметно отличился. Потом  он
вовсю показал  свои способности  во  время "большой войны", которую развязал
Гитлер. А тогда были разгромлены японские войска, и тем дело закончилось. Не
знаю,  какие были  предприняты  в данной  связи  дипломатические шаги,  этот
вопрос не докладывался на Политбюро, им занимались Сталин и Молотов.
     Чтобы понять, почему,  надо  было знать Сталина. Сталин  считал, что ЦК
партии  и  Политбюро  --  это  все, так  сказать,  мебель,  необходимая  для
обстановки  дома, главное в  котором  -- хозяин дома.  Хозяином  он  считал,
конечно, себя и делал все, что  считал нужным, ни с кем не советовался, если
это не входило в его планы,  и ни перед кем не  отчитывался. Разгром японцев
на Халхин-Голе еще больше  развил вредные  бациллы  самоуспокоенности:  вот,
мол,  какова  наша армия,  она  непобедима,  мы  на  практике  показали  эту
непобедимость: разгромили  самураев  у Хасана и на Халхин-Голе. Появились  в
народе соответствующие частушки,  стали рассказывать  на эту тему анекдоты и
полуанекдоты,  порой  такие,  которые  и  не  в каждом обществе  можно  было
рассказать,  "соленые", солдатского  пошиба.  Все это  соответствовало  тому
умонастроению,  которое   складывалось  после  нашей  победы  над  японскими
войсками.
     Между тем история делала свое  дело. Враждебные силы  предпринимали все
для того,  чтобы  подготовиться к мощному удару  по СССР.  Связи  Гитлера  с
Муссолини укреплялись  все  больше. Еще  раньше,  как известно, был заключен
Антикоминтерновский  пакт.  Сначала   появилась   "ось   Берлин   --   Рим".
Воинственность самураев импонировала Гитлеру и Муссолини, и в скором времени
ось Берлин -- Рим была продолжена  на  восток и стала называться осью Берлин
--  Рим  --  Токио.   Угроза  Советскому  Союзу  становилась  все  реальнее.
Гитлеровская Германия и фашистская Италия базировали свою идеологию захватов
на отсутствии у них "жизненного пространства". Поэтому Муссолини начал войну
против Абиссинии (Эфиопии), добился успеха и  разбил абиссинцев, несмотря на
стойкость,  которую  проявил  этот  народ.  Армия  Абиссинии  была   слабой,
абиссинцы сражались в основном примитивным оружием, а Муссолини сосредоточил
войска,  вооруженные современной  техникой,  послал туда авиацию.  Это  было
фактически истребление людей, но цель  была им достигнута: Италия  захватила
Абиссинию, и все западные страны признали это завоевание.
     В целом ситуация складывалась для нас невыгодная. СССР, против которого
были направлены все реакционные силы Запада и Востока,  фактически находился
во вражеском  окружении. Вероятно, предстояло драться одному  против крупных
сил Германии,  Италии и Японии. Советский народ  еще не  забыл  и поражения,
которое  японцы  нанесли  царским  войскам в 1905 г. в Маньчжурии. Не  помню
точно года свершения того знаменательного  факта, когда  министр иностранных
дел Японии поехал в Берлин, чтобы договориться с Гитлером насчет координации
агрессии против нас. На обратном пути, когда этот министр Мацуока12 проезжал
через  Москву,  он совершенно неожиданно  захотел  встретиться  с  советским
руководством.  Произошел  невероятный  факт:   Сталин  поехал  на  вокзал  и
встретился с  представителем  Японии, возвращавшимся из Берлина. Вскоре  был
заключен с Японией  пакт о  нейтралитете.  У нас возникли  сразу  и  чувство
удовлетворенности, и  чувство предрешенности, неизбежности войны  с Японией,
поскольку считалось, что Япония рассматривает договор с Советским Союзом как
успокаивающий акт, лишь усыпляющий нашу бдительность.
     Но от Сталина  я таких рассуждений не  слышал. Он же со  своей  стороны
рассчитывал, что  именно нужно сделать,  чтобы обезопасить  наши границы  со
стороны  Японии. Полагаю, что он никакого доверия к этому договору с Японией
не  питал. Все это делалось и той,  и  другой стороной, исходя из конкретных
условий, которые сложились к тому времени:  война неизбежна, а пока надо все
сделать, чтобы как-нибудь  выиграть время в свою пользу. Время было главным,
потому  что ликвидировать  надвигавшуюся  опасность войны мы были  уже  не в
силах. Нужно было только изыскать возможности получше подготовиться к  войне
и,  если  удастся, найти  себе союзника  либо нейтрализовать  силы  каких-то
противников, чтобы ослабить вражеский фронт. Правда,  на Украине  я напрямую
не чувствовал,  чтобы это  как-то непосредственно отражалось на ее границе с
Польшей  и  Румынией.  В  политическом  отношении  Румыния  вела  себя очень
враждебно и довольно  глупо. Часто возникали  случаи, когда ее  пограничники
без всяких причин открывали  вдруг огонь, если видели наших пограничников на
советской территории.  Имелись при  этом случаи ранений  и даже  смертельных
исходов. Но крупных погранинцидентов все же не происходило. Все это можно
     было объяснить  буквально  физиологической  ненавистью к  нам,  боязнью
Советского Союза и Советской власти, страхом перед Коммунистической партией,
ее  идеологией,  ее силой,  влиянием  на массы, поскольку  Румыния  являлась
слабым звеном в капиталистическом мире.
     После того  как  Австрия  была поглощена Германией,  нависла фашистская
угроза над Чехословакией. Судетские  немцы в Чехословакии  вели  себя нагло.
Правительство  Чехословакии  оказалось  бессильным  или  недальновидным,  не
предпринимало  решительных  мер   по   подавлению  их   антигосударственного
сепаратистского  движения,  нацеленного на отторжение  Судетской области  от
Чехословакии.  В конце концов дело завершилось тем,  что  Гитлер  стал прямо
угрожать  Чехословакии.  Отсюда возникла Мюнхенская  встреча четырех держав.
Закончилась  она тем, что  Англия  и Франция уступили Гитлеру, развязав  ему
руки  для прямых действий против Чехословакии. А еще  раньше Гитлер решил  в
свою  пользу  спор  о  территориях,  которые   после  Первой  мировой  войны
находились под контролем  Франции. Французы и  там уступили,  так что Гитлер
без  всяких  военных  действий двинул  свои  войска  в  Рейнскую  область  и
восстановил  суверенитет Германии  над  этими  территориями.  У  нас  имелся
договор  с Чехословакией:  мы должны были  оказать  ей помощь,  если договор
вступит  в  силу  при условии  выполнения договорных  обязательств,  которые
имелись  у  Чехословакии  с  Францией.  Поэтому,  когда  нависла угроза  над
Чехословакией,  мы  продемонстрировали свои  военные намерения.  Хорошо знаю
это, потому что как  член Военного совета  Киевского Особого военного округа
знал  о приказе привести  войска  КОВО в боевую готовность  и  сосредоточить
ударную группировку в районе Каменец-Подольского на польской границе.
     Польское  правительство  проявляло  по отношению  к нам самую оголтелую
враждебность и  ни на  какие  переговоры о  пресечении  общей  опасности  со
стороны  Германии  не  шло.  Для СССР  фашистская  опасность  могла, главным
образом, проявиться  именно через польскую территорию.  Тогда  правительство
Польши возглавлял Складковский13, а министром иностранных дел был Бек14. Они
и  слушать  не  хотели   о  совместной  обороне  против  Германии,  а  своей
враждебностью к СССР они, может быть,  хотели как-то откупиться от Германии.
Если  бы  они  могли  хоть  немного  мыслить реально,  то  увидели  бы,  что
Гитлеровская  Германия  претендовала не только  на  Польшу,  но на  огромное
"жизненное  пространство". Гитлер  собирался как  минимум  захватить  еще  и
Украину. Немцы прямо говорили  об этом. Значит, обстановка сама делала нас с
Польшей союзниками. Однако,  несмотря  на реальную угрозу с запада, польские
государственные  деятели  не понимали необходимости объединить  наши  усилия
против Гитлера  и тем самым, может быть, удержать Гитлера от нападения и  на
Польшу, и на Советский Союз.
     С учетом складывавшейся ситуации в Киев  сообщили (от  Сталина я  лично
этого не  слышал,  а  было  передано  через военных), что  может  возникнуть
необходимость  того,  что  нашим  войскам придется  силой  пробиваться через
польскую территорию в Чехословакию,  чтобы оказать ей помощь. Это было очень
сложно,  если принимать  во  внимание географическое  положение  участка, на
котором были сосредоточены наши  войска. Группа этих войск была сравнительно
не  столь большой.  Двинулись бы  мы  таким  путем в  Чехословакию;  поляки,
естественно, ударили бы по нам с фланга. Не такое  это легкое дело  -- сразу
пробиться за Карпаты в данных условиях. Тут, наверное,  Гитлер пришел бы "на
помощь" Польше. Одним словом, складывалась сложная ситуация.
     Однако Франция  вдруг разрешила проблему кардинально: она отказалась от
выполнения договора  с Чехословакией,  тем самым положив ее в пасть Гитлеру.
Гитлер  получил  возможность  решить  дело  по-своему:  он сначала  захватил
Судетскую  область,  пражское  правительство  ушло  в отставку, а  президент
согласился   на  "протекторат"   со  стороны   Германии.   Далее   захватить
Чехословакию было уже легче: были оккупированы  Чехия и  Моравия, образована
марионеточная "самостоятельная" Словакия. У словаков в правительство  попали
тогда  фашисты,  которые  поддерживали  Гитлера,  фактически   --  предатели
словацкого  народа  и  союзники  фашистской  Германии.  Позднее они  приняли
участие в войне против СССР на стороне Гитлера.
     Когда  военные  представители  Англии и  Франции  прибыли в СССР, чтобы
повести  переговоры  для  сложения военных усилий на  случай  войны, которую
может   развязать  Германия,   то   наши   с   ними   переговоры   оказались
беспредметными. Еще тогда,  весною и летом 1939 г., я, приезжая из Киева, за
столом у Сталина слышал обмен мнениями по этим делам.  Высказывалось мнение,
что  англичане и  французы  не  хотят  фактически объединять наши  усилия  и
нарочно  затягивают  бесплодные   разговоры,  чтобы  подтолкнуть  Гитлера  к
действиям в направлении Советского Союза  и  удовлетворить  запросы фашистов
именно за счет восточных земель.  Как-то уже в августе, в субботу, приехал я
из Киева к  Сталину на дачу. Он  сказал  мне,  что сейчас прибудут все члены
Политбюро  и  он  сообщит  им:  завтра  прилетает  к  нам  немецкий  министр
иностранных дел Риббентроп15. Смотрит на меня  и улыбается, выжидает,  какое
эта новость  произведет  на меня впечатление? Я тоже на него смотрю, считая,
что он шутит: чтобы к нам да прилетел Риббентроп? Что он, бежать из Германии
собирается, что ли? Сталин говорит: "Гитлер  прислал  о том  телеграмму,  ее
передал немецкий посол Шуленбург16. В телеграмме стоит: "Прошу Вас, господин
Сталин,  принять  моего   министра  Риббентропа,  который  везет  конкретные
предложения". Сталин добавил: "Вот завтра мы его и встретим".
     Завтра  --  это  23 августа (число  я запомнил). Я собирался в тот день
поехать на охоту в Завидовское охотничье хозяйство17, созданное в Московском
военном  округе. Над этим  хозяйством  шефствовал Ворошилов, и охотились там
военные.  Я  никогда  прежде там не  бывал  и впервые  туда  собрался.  Мы с
Булганиным  и Маленковым сговорились, что втроем поедем туда на охоту. Да  и
Сталину  я  сказал,  что собираюсь  завтра  поехать на  охоту.  Он отвечает:
"Хорошо, поезжайте. Я  с Молотовым приму Риббентропа и  послушаю, а потом вы
приезжайте с  охоты,  я расскажу,  каковы  цели  Гитлера  и каков  результат
разговора". Так мы и сделали, втроем в ночь  уехали на охоту. Когда приехали
в Завидово, то там  уже находился Ворошилов. Следовательно, он у Сталина при
встрече  с  Риббентропом  тоже  не  был.  С  Ворошиловым оказались  и другие
военные,  вообще много людей. Поохотились  мы, погода  была чудесной, тепло,
сухо,  охота  прошла  очень  удачно.  Прошу  не  понимать меня  как  некоего
типичного  охотника-хвастуна.  Но мне  действительно  тогда удалось убить на
одну  утку больше,  чем Ворошилову. Почему  об этом  говорю? Да потому,  что
везде у нас  гремело: "Ворошиловские стрелки".  Ворошилов, дескать, стреляет
из винтовки и из охотничьего  ружья лучше всех.  И на самом деле, стрелок он
был хороший, но  только кампания эта в печати  носила очень уж  подхалимский
характер.
     Приехал я с охоты и сейчас же направился к Сталину. Повез ему уток, как
говорится, для  общего  котла.  У  Сталина  должны были  собраться все члены
Политбюро,  которые  находились  в Москве. Я  похвалился своими  охотничьими
успехами.  Сталин  был  в  хорошем  настроении, шутил. К охоте он  относился
по-всякому:  иной  раз и  сам  порывался  поехать,  а  иной раз  (видимо,  в
зависимости от  настроения, в  котором пребывал)  резко высказывался  против
охоты: не сточки зрения людей, стоящих на позициях защиты всего живого, а  с
точки зрения осуждения пустой траты времени.  Да, он сам не  ездил на охоту,
но сплошь и рядом
     тратил  время  впустую  больше,  чем  кто-либо  другой из ответственных
руководителей страны. Имею  в  виду  трату  времени понапрасну за  столом, с
вином, при бесконечных  обедах и ужинах. Порою он нелестно отзывался даже  о
Ленине в связи с охотой. Всем было известно, что Ленин  любил охоту  и ездил
на  нее. Правда, некоторые писали, что Ленин, мол, ездил поохотиться,  чтобы
встретиться  с  народом  в  неофициальной обстановке и поговорить  по душам.
Конечно,  имело  место, наверное,  и это. Но думаю,  что  тут  не  это  было
главным. Ленину не  были чужды человеческие увлечения, и  он  любил охоту. У
него была просто охотничья страсть. Поэтому он ходил на охоту, даже будучи в
ссылке, да и в Москве, когда стал Председателем Совета Народных  Комиссаров.
Он  выезжал на охоту отдохнуть. Встретиться же с людьми неофициально мог, не
беря в руки ружья и не выезжая за город.
     Когда я был секретарем Московского комитета партии, то выезжал на охоту
в  Раменский  район.  Не  помню  сейчас,  в какой деревне  мне рекомендовали
побывать чекисты.  Меня  встретил егерь, старик высокого роста. Меня заранее
предупредили, что он охотился в местных лесах и болотах вместе с Лениным. Мы
с  ним ночевали  на  сеновале, и  он рассказывал там, как Ленин приезжал  на
охоту  и как они охотились.  А утром  пошли  и  мы,  но  полил  дождь,  и  я
понапрасну  проходил целый день,  ни разу даже  не  выстрелив. Дичи не  было
видно, мне же было жалко не того, что я никого не подстрелил:  я жалел этого
егеря.  Он, бедняга, переживал  и всячески извинялся, хотя  никакой его вины
тут  не было. Ну  это,  так  сказать, некоторые  отступления  по охотничьему
поводу.
     А у Сталина мы  собрались  23 августа к вечеру. Пока  готовили к  столу
наши охотничьи трофеи, Сталин рассказал, что Риббентроп уже улетел в Берлин.
Он приехал с проектом договора  о ненападении, и мы такой договор подписали.
Сталин был в очень хорошем настроении, говорил: вот, мол, завтра англичане и
французы узнают об этом  и уедут ни с чем. Они в то время еще были в Москве.
Сталин правильно оценивал  значение этого договора с Германией. Он  понимал,
что Гитлер хочет  нас обмануть,  просто перехитрить. Но полагал, что это мы,
СССР,  перехитрили Гитлера, подписав договор.  Тут же Сталин рассказал,  что
согласно   договору  к  нам  фактически  отходят  Эстония,   Латвия,  Литва,
Бессарабия  и  Финляндия  таким образом, что мы  сами будем  решать с  этими
государствами вопрос о судьбе их территорий, а гитлеровская Германия при сем
как  бы  не  присутствует,  это будет сугубо наш вопрос. Относительно Польши
Сталин  сказал,  что  Гитлер  нападет  на  нее,  захватит  и  сделает  своим
протекторатом.  Восточная  часть Польши, населенная белорусами и украинцами,
отойдет к Советскому Союзу. Естественно, что мы стояли  за  последнее,  хотя
чувства  испытывали смешанные. Сталин это понимал. Он говорил нам: "Тут идет
игра, кто кого перехитрит и обманет".
     Самого  договора с Германией я не видел. Думаю, кроме Молотова, Сталина
и некоторых причастных к нему чиновников Наркомата иностранных дел его у нас
никто не видел.  Нами в Политбюро происшедшие  события  рассматривались так:
начнется война, в которую Запад втравливал Гитлера против нас один на  один.
В связи с заключенным договором получалось, что войну начал Гитлер, что было
нам выгодно с точки зрения  и военной, и политической, и  моральной.  Такими
действиями он вызывал на войну против себя Францию и Англию, выступив против
их союзника Польши. Мы же остаемся нейтральными.  Считаю, что это  положение
было тогда для  нас наилучшим,  раз Англия и Франция хотели направить против
нас Германию для столкновения один на один, чтобы им  самим потирать руки от
удовольствия и откупиться от Гитлера за счет нашей крови, нашей территории и
наших богатств. Польша  же, проводившая вовсе неразумную политику, и слышать
не  хотела  об  объединении наших  усилий  против  Германии,  хотя  бы  и  в
собственных интересах, и у нас просто не было другого выхода.
     Если  рассматривать  войну  как некую  политическую  игру  и появлялась
возможность в такой  игре не подставлять своего лба под  вражеские пули,  то
этот  договор с  Германией имел оправдание. Я и сейчас так считаю. И все  же
было  очень  тяжело. Нам,  коммунистам,  антифашистам,  людям,  стоявшим  на
совершенно противоположных политических позициях, -- и вдруг объединить свои
усилия  с  фашистской   Германией?  Так  чувствовали  и  все  наши   рядовые
граждане...  Да  и самим нам, руководителям, было трудно понять и переварить
это событие,  найти  оправдание случившемуся для того,  чтобы,  опираясь  на
него, разъяснять дело другим людям.  Чрезвычайно  трудно было, даже при всем
понимании ситуации, доказывать другим,  что  договор выгоден для нас, что мы
вынуждены были так поступить, причем с пользой для себя.
     1 ТИМОШЕНКО С.К. (1895-1970) -- из крестьян, солдат, член РКП(б) с 1919
г., участник Гражданской войны (командир  кавбригады, начальник кавдивизий),
далее на различных командных должностях, с 1933 г.  заместитель командующего
войсками Белорусского, затем Киевского военных округов,
     в 1937 г. ком. войсками Северо-Кавказского и Харьковского ВО, с 1938 г.
Киевского Особого ВО,  с 1939  г. войсками Украинского фронта, освободившего
Западную Украину,  и Северо-Западного фронта в Финляндской кампании,  с 1940
г.  нарком  обороны  СССР,  в  1941-1945  гг.  представитель  и  член  СВГК,
главнокомандующий  направлениями, войсками  ряда  фронтов,  с  1945 г.  ком.
войсками  Барановичского,  Южно-Уральского  и  Белорусского  ВО,  с i960  г.
генеральный  инспектор  ГГИ  МО СССР,  с  1961  г.  председатель  Советского
комитета ветеранов войны, в 1939-1952 гг. член ЦК  ВКП(б), Маршал Советского
Союза с 1940 года. В описываемое время был командармом 1-го ранга.
     2  До 1934 г.  Реввоенсовет  СССР,  затем  Военный  совет  при народном
комиссаре обороны СССР, с 1936 г. Главный военный совет РККА.
     3 Тогда  К.Е.Ворошилов  являлся  наркомом  обороны  СССР, Е.А.Щаденко и
Г.И.Кулик -- его заместителями, Л.З.Мехлис -- начальником ГлавПУ РККА.
     4 Речь идет о военном конфликте в июле--августе 1938 г., когда японское
правительство потребовало отвести советских пограничников с высот Безымянная
и Заозерная западнее озера  Хасан в Приморском крае РСФСР, а затем развязало
военный   конфликт.   Агрессору   дали    отпор   войска    Краснознаменного
Дальневосточного фронта.
     5  ПОДЛАС  К.П.   (1893-1942)  --  член  РКП(б)  с  1918  г.,  кадровый
военнослужащий,  участник  Гражданской  войны,  командовал  подразделениями,
частями,  соединениями,  был заместителем  командующего  войсками  Киевского
Особого  ВО,  в  1941 г. генерал-лейтенант,  погиб  в  боях  на  харьковском
направлении.
     6 ПАТОЛИЧЕВ Н.С.  (1908-1990) -- из крестьян,  член ВКП(б) с  1928  г.,
затем   на   ответственной  партработе,  в  1939-1946   гг.   1-й  секретарь
Ярославского,  Челябинского обкомов и горкомов  ВКП(б),  затем секретарь  ЦК
ВКП(б) и ЦК КП(б)У,  1-й секретарь  Ростовского обкома  и  горкома партии, в
1950-1956  гг. 1-й секретарь  ЦК  КП  Белоруссии,  в  1958-1985  гг. министр
внешней торговли СССР,  член  ЦК  партии  в 1941-1986 гг.,  кандидата  члены
Президиума ЦК КПСС в 1952-1953 годах. С 1985 г. на пенсии.
     7 ГОГОСОВ В.А.
     8 МИТРОХИН Т.Б. -- член ВКП(б) с 1925 г., химик, в 1941-1948 гг. нарком
(министр) химической промышленности СССР.
     9   Модификация   танка   американского  конструктора  Кристи  в   СССР
именовалась БТ.
     10  Военный  конфликта мае--  сентябре 1939  г.  на  реке Халхин-Гол  в
Монголии,  восточное  оз.  Буир-Нур,   где   японские  войска  с  территории
оккупированной ими Маньчжурии безуспешно пытались захватить часть территории
МНР и получили отпор от монгольских и союзных им советских войск.
     11 Комкор Г.К.ЖУКОВ  командовал советско-монгольской группировкой войск
с июня  1939 г., а  общую координацию  боевых действий осуществлял командарм
2-го ранга Г.М.ШТЕРН.
     12 Ё. МАЦУОКА--министр иностранных дел Японии в 1940-1941 годах.
     13 СКЛАДКОВСКИЙ-СЛАВОЙ Ф. Был польским  премьер-министром  с  мая  1936
года по сентябрь 1939 года.
     14 БЕК Ю. Являлся министром иностранных дел Польши в 1932-1939 годах.
     15 РИББЕНТРОП И. (1893-1946) -- министр иностранных дел Германии
     в 1938-1945 гг. Казнен по приговору Международного военного трибунала в
Нюрнберге.
     16 Ф.В. граф фон  ШУЛЕНБУРГ  (1875-1944) -- посол  Германии  в  СССР  в
1934-1941 гг. Казнен нацистами как участник антигитлеровского заговора.
     17 Оно  было образовано  хозяйственными органами  Московского  военного
округа в июле 1929 года.


НАЧАЛО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

     Когда  1  сентября  немцы  выступили против  Польши, наши  войска  были
сосредоточены на границе. Я тогда тоже находился в войсках как член Военного
совета  Украинского фронта1, как раз  с  теми частями, которые  должны  были
действовать в направлении  на Тернополь.  Там же был и  командующий войсками
фронта Тимошенко, прежде возглавлявший Киевский  Особый военный округ. Когда
немцы  подступили  к  той  территории,  которая  по  августовскому  договору
переходила  от  Польши  к СССР, наши  войска  были двинуты  17  сентября  на
польскую   территорию.  Польша  к   тому   времени  уже   почти   прекратила
сопротивление  немцам. Изолированное  сопротивление оказывали  им  защитники
Варшавы и  в некоторых других местах, но организованный отпор польской армии
был сломлен. Польша оказалась  совершенно  не подготовленной  к этой  войне.
Сколько  было продемонстрировано форса,  сколько проявлено гордости, сколько
выказано пренебрежения к  нашему предложению  об  объединении антифашистских
усилий, -- и какой провал потерпела польская военная машина!
     Когда  мы   перешли   границу,   то   нам   фактически  не  оказывалось
сопротивления. Очень скоро наши  войска дошли до Тернополя. Мы  с  Тимошенко
проехали по городу и оттуда возвращались уже другой дорогой, что было все же
довольно  неразумно, потому что оставались еще польские вооруженные  отряды,
которые могли задержать нас. Так мы с ним проехали через несколько местечек,
населенных  украинцами,  и городские  поселки  с довольно  большой  польской
прослойкой,  причем  там,  где  еще не было  советских войск, так что всякое
могло  случиться.  Как только  вернулись к своим  войскам, нам  сказали, что
Сталин требует нас к телефону. Мы доложили ему, как протекает операция.
     Не помню сейчас, сколько дней потребовалось нам для реального окончания
кампании, кажется,  два  или  три2.  Если уже  в  первый день  мы подошли  к
Тернополю,  то ко Львову подступили, наверное,  на второй или  третий  день.
Немцы  тоже подошли к нему, но мы их несколько опередили, хотя ни они, ни мы
во  Львов еще  пока не вступили.  Тут  возник вопрос, как бы не  столкнуться
нашим войскам  с немецкими.  Мы  решили войти  с ними  в прямой контакт. Для
этого  от советских  войск был направлен Яковлев3,  который тогда командовал
артиллерией Киевского Особого военного округа. Он немного знал немецкий язык
и лично вступил  в переговоры  с командованием войск, подошедших с запада ко
Львову. Нашими частями там командовал Голиков4. К нему я и приехал. Его штаб
расположился недалеко от Львова, в  поле под скирдами. Переговоры с  немцами
закончились довольно быстро: они хотели войти первыми во Львов, чтобы успеть
пограбить его городские ресурсы. Но так как наши войска уже стояли рядом, то
они не захотели  в  тот  момент демонстрировать враждебность,  показали, что
придерживаются договора, и заявили: "Пожалуйста".
     Наши войска вступили во Львов, потом в Дрогобыч, Борислав, откуда немцы
отошли назад, и мы вышли  на  границу,  определенную августовским договором.
Некоторые  территории,  намеченные  как  наши, были уже заняты  немцами,  но
Гитлер  играл  с  большим  размахом и не хотел "по мелочам" создавать с нами
конфликты. Напротив, он  хотел тогда расположить нас к себе и показать,  что
он "человек слова". Поэтому немецкие  войска были  частично отведены, и наши
войска  вышли  на   линию   границы,  обусловленной  договором,  подписанным
Риббентропом  и  Молотовым.  Так   закончился  первый   этап  этих  событий.
Наблюдался большой подъем и в наших войсках, и в советском народе в  связи с
воссоединением  западных  земель.  Украина давно стремилась  воссоединить  в
едином  государстве  весь  украинский  народ. Это  были  земли,  исторически
действительно  украинские  и  украинцами  заселенные, хотя и  за исключением
городов. Так,  Львов был населен  поляками,  составлявшими там  большинство.
Иногда это принимало  характер искусственного заселения. Например, во Львове
украинцев  не принимали  на работу даже по  мощению  улиц. Проводилась явная
дискриминация для  того, чтобы было больше  польского населения  в городах и
оно служило  бы опорой  власти  вдоль границы,  установленной  в  результате
нападения войск Пилсудского5 на Советскую Россию в 1920 году. Тогда в состав
Польши вошли земли,  которые  до  Первой  мировой  войны  входили  в  состав
Российской  империи. Советская страна  была  слаба  и не смогла  в  ту  пору
отстоять  даже  прежних  границ царской  России  с Австро-Венгрией.  Поляки,
заимев  эти  и  другие  территории,   населенные  украинцами  и  белорусами,
расположили по границе польское население, назвав этих  лиц осадниками. Были
среди них и крестьяне, тоже опора варшавской власти на границе с СССР.
     Воссоединение   народов   Украины  и   Белоруссии  и   вхождение  затем
восточноприбалтийских государств в состав  Советского Союза --  эти  события
советский  народ  воспринял  правильно,  и   они  вылились   во  всенародное
торжество.  Мы  тогда безоговорочно  прославляли прозорливость  Сталина, его
государственную мудрость,  его заботу о  государстве,  умение решать вопросы
укрепления  СССР  и  создания  еще  большей  неприступности наших, советских
границ. Шутка ли сказать, мы вышли к Балтийскому морю, перенесли на запад те
границы, которые проходили близ Киева. Ну, а то, что  мы заключили с немцами
пакт  о  ненападении,  то,   думаю,  абсолютное  большинство  членов  партии
воспринимало это как тактический шаг. Это было правильное понимание, хотя мы
об этом не могли говорить и не говорили открыто. Даже на партийных собраниях
не говорили. Многие люди не могли  допустить, что у нас, у коммунистов,  чьи
идеи противоположны фашистским, могут быть какие-то договоренности, хотя  бы
о возможности мирного сосуществования, с Гитлером. С немцами  вообще --  да,
но с Гитлером подобное невозможно.
     Сталин  же  считал,  что  с  подписанием договора война  минует нас  на
какое-то  время. Он  полагал,  что начнется война между Германией,  с  одной
стороны,  Францией  и Англией  -- с  другой.  Возможно, Америка  тоже  будет
втянута  в  войну. Мы же будем  иметь возможность  сохранить нейтралитет  и,
следовательно,  сохранить  свои  силы. А потом  будет  видно.  Говоря "будет
видно",  я  имею в виду, что Сталин  вовсе не предполагал, что мы  останемся
нейтральными до истечения этой войны: на каком-то  этапе все равно включимся
в  нее.  Вот  мое  понимание  событий того  времени  при  взгляде  на них из
настоящего, вернее -- уже из будущего.
     Если уж говорить  здесь о  национальных интересах украинцев, то они еще
не были  полностью  удовлетворены  названным договором.  Известен  и  другой
договор, который был  подписан после Первой мировой войны бывшими союзниками
царской России. Он определял  западные границы России как члена Антанты и их
союзника и  называвшиеся  линией Керзона6. Линия Керзона относительно линии,
обозначенной  по  договору  Риббентропа  --  Молотова,  проходила  западнее.
Поэтому украинцы считали, что
     они  кое-что недополучили из тех своих земель, которые были признаны за
Украиной даже со стороны бывших  союзников  России в  результате  разгрома в
первой мировой  войне германского  блока.  А  пока что  временно  завершился
первый этап военно-политической напряженности, которую  мы переживали, и для
нас  наступила некоторая разрядка. Мы считали,  что данный этап закончился в
пользу  СССР, хотя мы  и не получили всего, что нам исторически  полагалось.
"Лишнее" же было у нас, кажется, только где-то у Белостока, где издавна жило
польское население.
     После разгрома гитлеровской  Германии во Второй мировой  войне  граница
была там исправлена, и  этот район мы передали Польше. Впрочем, к ней отошли
и  отдельные  земли с  чисто  белорусским  и украинским  населением. Видимо,
Сталин для того, чтобы "задобрить" польское самолюбие, уступил их: тут, я бы
сказал,  имел  место акт  большой  политической игры на новой основе,  чтобы
ослабить неприятный осадок, который  остался у польского народа в результате
договора, подписанного нами с  Риббентропом. Ведь мы вроде  бы отдали Польшу
на растерзание гитлеровской Германии  и сами приняли в этом участие. Правда,
Польша  приобретала  одновременно на  западе  более жирный, грубо выражаясь,
кусок: огромные и богатые территории, значительно  перекрывавшие те, которые
вернулись к Украине и Белоруссии;  это западные  районы по границе вдоль рек
Одер и  Нейсе, а кроме  того, еще город Штеттин, который расположен на левом
берегу  устья Одера. Он тоже  отошел  к Польше в результате  нажима на наших
союзников со стороны СССР при переговорах на Потсдамской конференции.
     А в 1939 г. мы были уверены, что польский народ -- рабочие, крестьяне и
интеллигенция правильно поймут необходимость  советско-германского договора.
Не  наша  была вина, что мы подписали  такой  договор:  то вина  неразумного
тогдашнего польского правительства, ослепленного антисоветской ненавистью  и
враждебного  также  к рабочим  и  крестьянам собственного  государства.  Оно
боялось войти в контакт с Советским Союзом, чтобы не поощрить свободолюбивые
идеи  и не  укрепить  Коммунистическую партию Польши,  которой  оно  боялось
больше  всего.  Ведь  если бы  мы объединили тогда свои  усилия с  Польшей и
столкнулись  с  войной против  Германии,  то судьба  польского правительства
зависела  бы  от польского  народа.  Я  тоже  считаю, что  договор 1939  г.,
подписанный Молотовым и Риббентропом, был для  нас  неизбежен  в сложившейся
ситуации.  И  не потому, что он был  выгоден  для  Советского Союза:  то был
шахматный ход. Его так и
     надо  рассматривать, потому что  если бы мы  этого не  сделали, то  все
равно  началась  бы война  против  нас, но, может быть,  в обстановке, менее
благоприятной  для  нас.  Атак война  уже  начиналась,  мы  же пока стояли в
стороне, нам была предоставлена передышка. Полагаю, что это  было правильным
шагом, хотя и очень болезненным.
     Особенно   больно   было  то,  что   оказалось   совершенно  невозможно
вразумительно  разъяснить  людям  выгоду этого договора. Ведь  что это  лишь
шахматный ход,  нельзя было сказать открыто, потому что  надо было  играть с
Германией.  Игра  же  требовала  не раскрывать  своих  карт  перед Гитлером.
Приходилось  разъяснять  дело  так, как тогда  у  нас  разъясняли:  газетным
языком.  И  это  было  противно, потому  что  никто  разъяснениям не  верил.
Некоторые люди проявляли прямое непонимание: они действительно  считали, что
Гитлер  искренне пошел на договор с нами, а нам  нельзя было объяснить через
органы печати, что не надо верить ему. Одним словом, сложилась очень тяжелая
обстановка  для  нашей  пропаганды. А Гитлер  тоже  шел на  тактический шаг,
подписывая  с  нами  договор,  с  тем  чтобы  выиграть  время  и  поодиночке
расправиться с противниками. Сперва он хотел расчистить себе путь на восток,
уничтожив Польшу, и таким образом войти в соприкосновение с нашими войсками,
с  советской   границей.   Он  считал,  видимо,  что  когда  он  молниеносно
расправится  с  Польшей,  то  Англия  и  Франция не  посмеют  объявить войну
Германии, хотя у них  был договор с Польшей, в котором говорилось, что  если
Германия нападет на Польшу, то они придут ей на помощь.
     И  действительно, Англия  и Франция объявили войну Германии. Именно это
послужило началом Второй мировой войны,  но в ней мы  еще не участвовали,  а
только продвинули свои войска  западнее и заняли новую границу, то есть, как
тогда  мы  объясняли  людям, взяли под свою руку,  под свою защиту  братские
народы Западной Украины и Западной Белоруссии.
     Итак,  началась Вторая мировая  война, но "большой"  она еще не  стала.
Последовал период  "странной войны".  Французы и англичане объявили Германии
войну,   сконцентрировали   свои   войска,   подтягивали   резервы.   Англия
перебрасывала войска с  островов на континент, демонстрировалось  проведение
плановых  военных  операций.  Французы  же,  видимо,  были  очень уверены  в
неприкосновенности своей укрепленной "линии Мажино". Они  строили  ее  много
лет, и  она действительно  имела большое  значение  для  организации обороны
страны. Но  одна оборонительная линия не обеспечивает безопасности, это лишь
материальное средство.  Оборонять страну должны люди,  которые занимают  эту
линию. Гитлер  тоже построил свою линию, которую назвал  "линией  Зигфрида".
Таким  образом,  их  войска  стояли  друг  перед  другом.   Гитлер  пока  не
предпринимал активных шагов  против Англии и Франции, а они не предпринимали
активных  военных операций  против  Германии.  Германия  бросила  войска  на
восток, против Польши, и ей нужно было время для их перегруппировки.
     Потом Муссолини открыл военные действия  против Греции и завяз  в  них.
Далее Гитлер напал на  Югославию  и расправился  с ней, потому что  Германия
была сильнее; почти без выстрелов оккупировал Данию и  Норвегию, практически
без сопротивления захватил  Голландию, вторгся в Бельгию, в 1940 г. захватил
большую   часть  Франции.   Так  он  обеспечил  себе   на  довольно  большом
пространстве морскую линию,  защиту от английского флота и на севере подошел
вплотную  к нашему Мурманску.  Естественно, что Советское  правительство тем
временем реализовывало меры, вытекавшие  из договора, подписанного Молотовым
и Риббентропом. Мы начали  осенью 1939 г. переговоры  с Эстонией,  Латвией и
Литвой и предъявили им свои условия. В сложившейся тогда ситуации эти страны
правильно поняли, что им не устоять против Советского Союза,  и приняли наши
предложения, заключив с нами договоры о взаимопомощи. Потом  произошла смена
их правительств. Само  собой разумеется! Некоторые их руководители, например
президент Литвы Сметона7, бежали в  Германию. Это  уже было не столь  важно.
Одним  словом,  там  были  созданы  правительства,  дружески  настроенные  к
Советскому Союзу.  Коммунистические партии этих  стран получили  возможность
легально  действовать. Прогрессивные силы шире развернули работу среди  масс
рабочих, крестьян и интеллигенции  за твердую  дружбу с СССР. Кончилось  это
тем, что  через  какое-то  время  в этих странах  была установлена Советская
власть.
     А  в  Западной  Белоруссии  и  Западной  Украине   сразу  приступили  к
организации  советских  органов в районах,  которые  в 1939г. вошли в состав
СССР. Сначала  новая  власть была еще  юридически  не оформлена,  потому что
только  что пришли наши войска. Поэтому мы создавали временные революционные
местные органы. Народ  западных областей Украины встречал  нас очень хорошо.
Правда,  польское  население  чувствовало  себя  угнетенным,  но  украинское
население   чувствовало  себя   освобожденным.  На   собраниях,  которые  мы
устраивали,  украинцами  произносились  весьма  революционные  речи,   хотя,
конечно, не всеми, потому что
     в этих областях  была сильна националистическая прослойка. Она возникла
еще в рамках  Австро-Венгрии и теперь вела борьбу против коммунистов, против
советского   влияния,   особенно  во   Львове,  где  имелась  многочисленная
украинская  интеллигенция.  Во Львове  действовал  даже как бы  своеобразный
филиал   украинской  Академии  наук.   Возглавлял  его,  кажется,   академик
Студинский8.  В эту же группу лиц входил сын  писателя Ивана Франко Петр, на
мой взгляд, он был самым неудачным произведением украинского классика, очень
неразумным человеком. Он держался в отношении нас  довольно неустойчиво:  то
вроде бы поддерживал нас, то склонялся к нашим противникам.
     Во  Львове  и  других  западноукраинских  городах  была  также  большая
еврейская прослойка, как среди рабочих, так и среди интеллигенции. Не помню,
чтобы   от   этой   части   населения   исходило   что-либо   отрицательное,
антисоветское.   Среди  еврейских  рабочих   и   интеллигенции  было   много
коммунистов.  Организация   коммунистов  называлась  КПЗУ  (Коммунистическая
партия Западной  Украины). В нее  входили и украинцы,  и  евреи. А  когда мы
собрались  на  митинг  во  Львовском  оперном театре, то  пригласили  туда и
украинцев,  и  евреев,  и  поляков,  в   основном  рабочих,  хотя  пришла  и
интеллигенция.  Выступали  там  среди других и  евреи,  и нам  странно  было
услышать, как  они  сами говорили: "Мы, жиды,  от имени жидов заявляем..." и
прочее.  Дело  заключалось в  том,  что  по-польски евреев  так  называют  в
обыденной  речи,  не  имея в виду  ничего дурного.  Мы  же,  советские люди,
воспринимали  это  как оскорбление  еврейского народа.  И потом,  в кулуарах
собрания  я  спрашивал: "Отчего вы так  говорите о евреях? Вы произносите --
"жиды",  это   же   оскорбительно!".  Мне  отвечали:   "А  у  нас  считается
оскорбительным,  когда нас называют  евреями". Для  нас слышать  такое  было
очень странным, мы  не  привыкли к этому.  Но если  обратиться  к украинской
литературе,  то  в  ней  слово  "жид" тоже  звучит не ругательным,  а  вроде
определения национальности. Украинская песенка: "Продам тэбэ, жидові рудому"
означает  "Продам  тебя, еврею  рыжему".  Этот эпизод  запечатлелся  в  моей
памяти, потому что противоречил нашей практике, нашей привычке.
     Вообще  же  там нас встречали  многие хорошие ребята, только я забыл их
фамилии. Это были люди, которые прошли польские тюрьмы, это были коммунисты,
проверенные  самой жизнью.  Однако  их партия  была  по  нашему  же  решению
распущена, и  Коммунистическая партия Польши, и КПЗУ. Отчего? Они,  согласно
нашему  пониманию, требовали  проверки,  хотя их  члены  были коммунистами и
завоевали это звание в классовой борьбе. Многие
     из  них имели за  плечами польские тюрьмы, какая еще нужна проверка? Но
тогда у нас были другие понятия. Мы  смотрели на них, как на неразоблаченных
агентов:  их, дескать, не  только надо  проверять, но и проверять под особой
лупой.  И очень многие из  них, получив тогда освобождение от нашей  Красной
Армии,  попали потом в наши, советские тюрьмы. К сожалению, дело было именно
так.  Безусловно, среди них имелись и провокаторы. Наверное,  были и шпионы.
Но  нельзя  же рассматривать  каждого  человека,  который  с открытой  душой
приходит к нам, как  подосланного,  как  агента, который приспосабливается и
втирается в доверие. Это порочный круг мыслей. Если все основывать на  этом,
то к чему это приведет? Об этом раньше я уже вел речь.
     А  как реагировало на наш  приход польское  население? Оно  реагировало
очень болезненно, и это мне понятно. Во-первых, поляки считали (а это факт),
что они лишились государственной самостоятельности. Они говорили: "Какой это
по  счету  раздел Польши?  И  опять же,  кто делит? Раньше делили  Германия,
Австрия и  Россия, а теперь?" Так оценивались  события  людьми, которые были
против   нашей  акции:   "Опять  Россия   разделила  Польшу,  раздавила   ее
независимость,   лишила   самостоятельности,   разделила   между   собой   и
Германией!". Помню, из  Дрогобыча поехал я  в  Борислав посмотреть  нефтяной
завод (там  находились два  нефтеперерабатывающих завода), на добычу нефти и
газа, заодно и послушать людей. Приехал на химический завод. Он был довольно
основательно  потрепан.  Это  сделали  немцы,  уходя   оттуда  перед   нашим
прибытием, и не без умения. Они разрушили  главные аппараты  для переработки
нефти. Когда я приехал, там было просто как  бы пепелище, по которому ходили
люди.  Я заговорил с ними. Ими оказались  поляки среднего возраста, морально
очень угнетенные. Я был в полувоенной форме, то есть без знаков отличия,  но
в шинели и военной  гимнастерке, поэтому  они  меня рассматривали именно как
военного.
     Стал я их расспрашивать, подчеркнуто проявляя  вежливость. Один  из них
надломленным  голосом  сказал:  "Ну,  как  же мы  теперь  оказались  в таком
положении? Вот ведь нас...", и замолчал. А потом,  все намеками,  выражал не
то  чтобы  прямое  недовольство,  а  как  бы  грусть, сожаление  о том,  что
произошло. Это мне было  понятно. Там  же  находился один  молодой  человек,
который заговорил  на украинском языке. Он вступил в спор и очень резко стал
возражать  поляку. Тут я понял, что это был украинец, и спросил его, кто он.
Он ответил: "Инженер, единственный на  этом предприятии инженер-украинец. Вы
не знаете, как трудно было нам в Польском государстве получить образование и
как трудно, получивши образование, получить затем работу".  Поляк  посмотрел
жалобными,  просящими  глазами  на  этого украинца и стал апеллировать к его
совести: "Что Вы здесь говорите?". Он, видимо, испугался,  что  тот  говорит
представителю  Советской  власти и военному так нелестно о людях, с которыми
работал на этом предприятии. Может быть, испугался за свою судьбу.  Я  начал
доказывать  поляку  обратное.  Сейчас  уже  не помню своей аргументации, но,
видимо,  говорил,  что  украинец  прав,  потому  что  поляки   действительно
проводили  неразумную  внутреннюю  политику  относительно украинцев. Мне это
тоже было понятно, потому что рядом лежала Советская Украина, сильная  часть
Советского  Союза, и Польское государство боялось ее воздействия. А польское
правительство рассматривало украинцев как неразоблаченных агентов  Советской
Украины и соответственно реагировало.
     Собирали  мы  для  собеседований  и  польскую  интеллигенцию.  Ее  тоже
оказалось немало на  территории,  занятой нашими войсками. Я узнал, что есть
там писательница Ванда Львовна Василевская, чей голос  хорошо  слышен  среди
польской  интеллигенции. Потом я с  ней  познакомился и очень сдружился. Она
очень милая, умница и порядочный человек. Сначала была  ППС-овкой,  то  есть
членом  Польской социалистической  партии,  потом  стала  коммунисткой.  Эта
ППС-овка  писала  книги,  которые вовсе  не  находили одобрения  у польского
ППС-овского  правительства,  ибо она  больше всего  писала  об украинской  и
белорусской бедноте,  проводила  в тех районах много  времени,  изучала быт,
жизнь народа и отражала их в своих произведениях, направленных против власть
имущих. Это и определило  ее положение в польском  обществе.  По-моему,  она
находилась даже одно время под арестом. Почему я задерживаюсь здесь на Ванде
Василевской? У меня  остались добрые воспоминания  об этой  женщине, большой
общественнице,  преданнейшем  гражданине,  человеке неумолимой  честности  и
прямоты. За это я ее весьма уважал. Я лично слышал, как она говорила Сталину
в лицо очень неприятные вещи. Несмотря на это, он ее слушал, приглашал, и не
раз, на официальные беседы и на неофициальные,  товарищеские обеды и  ужины.
Такой  был  у  Василевской  характер!  А тогда  мне сказали, что Василевская
находится  в  одном  из  районов, занятых  нашими войсками.  Она  убежала из
захваченной немцами Варшавы и пришла к нам  пешком, и мы  ждали ее, я же был
насторожен и заинтригован, интересуясь,  что  же это за  Василевская? Хотя и
кроме Василевской там было много других  польских писателей, но  настроенных
иначе.
     Их позиция  не была  такой,  которая одобрялась нами. Они несли  в себе
пережитки польского национализма  и  определенных взглядов  на  украинцев, а
нашу вынужденную акцию понимали неправильно, заявляли, что мы договорились с
немцами за счет поляков. Хотя официально мы никогда не отказывались навсегда
от  своих  территорий,  которые временно вошли  в  состав  Польши.  Ведь это
польское  правительство нарушило линию Керзона  в  ущерб интересам Советской
страны. Польше было неразумно цепляться за эти земли, пытаться удерживать их
и  всегда  при  этом  ожидать  какой-либо  акции,  которая  восстановила  бы
справедливость  и определила более верные границы. Этнография и история были
не в пользу  тех границ, которые были установлены между Польшей  и Советским
Союзом.  Этого   многие  польские  интеллигенты  не  понимали   и   занимали
неправильную позицию. Но за исключением Василевской.
     Ванда Львовна* пришла во Львов в коротком полушубке и простых  сапогах.
Внешность у нее была  простая, хотя сама она из знатного польского рода. Она
была дочерью того Василевского9,  который  при Пилсудском  был  министром, а
кроме того,  его  ближайшим другом. Василевский  --  это как  бы  доверенный
человек Пилсудского. Мне неудобно тогда было спрашивать об этом Василевскую,
но  ходили слухи,  что Ванда Львовна -- крестная дочь Пилсудского. Насколько
это соответствует истине, не знаю, она же вовсе не стыдилась ни прошлого, ни
своего отца.  Помню также и  такой случай,  уже  после разгрома гитлеровской
Германии. Подросла дочь Ванды Львовны Эва, получила образование и работала в
Москве  в  какой-то библиотеке.  Разбирая  архивы, пришла как-то к матери  и
говорит:  "Я  нашла  книги  моего  дедушки  и  все  их  отправила в  подвал.
Содержание их явно антисоветское". Я  встречался  с Эвой еще  при  жизни  ее
мамы, когда Эва была лишь подростком. Сейчас не знаю ее судьбы.
     Василевская  сразу  заняла четкую  просоветскую  позицию,  с пониманием
отнеслась  к  вступлению наших  войск  на территорию, определенную договором
Советского  Союза с  Германией,  и стала разъяснять  польским товарищам нашу
позицию, чем оказала огромную помощь и ВКП(б), и мне лично как секретарю  ЦК
КП(б)У.  Вскоре  я  практически  переселился во Львов, организовывая там всю
повседневную работу. Нашлись затем и другие поляки, которые активно  с  нами
сотрудничали, но все же равных Ванде Василевской не оказалось.

     ------------------------------------
     * Н.С.Хрущев обычно называл людей, даже  близких,  по имени и отчеству;
более далеких -- по фамилии, и всегда при личной встрече -- на "Вы" (Ред.).

     Что  касается  договора  с  Германией,  то он был у  нас опубликован не
полностью.  Была опубликована лишь та  часть, в  которой говорилось, что  мы
договорились  о  ненападении.  Но,  помимо  этого,  имелись пункты,  которые
касались  польской  территории   и   наших  новых  западных  границ.  Польша
утрачивала независимость, что не было оговорено в тексте, однако вытекало из
его  духа:  она  превращалась  в немецкий  протекторат. Следовательно,  наша
граница  получалась уже не с Польшей,  а с Германией. Я  лично всего  текста
договора не видел, но знаю об этом из информации от Сталина после подписания
договора.  Из  договора  вытекало  также  наше  отношение  к  Литве, Латвии,
Эстонии,  Финляндии и Бессарабии. Судьба их территорий тоже  была оговорена,
причем эта  часть  тоже не  была опубликована.  Говорю об этом  потому,  что
людям, которым следует ознакомиться с этими материалами, надо бы заглянуть в
дипломатические  документы,  в  текст договора. Я  же  считаю  своим  долгом
высказаться,  чтобы  было вполне ясно, как я  понимал этот договор и  что им
предусматривалось.
     В те дни встречались и анекдотичные,  смешные случаи. Хочу рассказать и
о  них. Мы долго находились  под впечатлением работы, которая была проведена
по разоблачению "врагов народа" и их уничтожению.  Поэтому, когда  мы заняли
западные территории  и сформировали там временные революционные комитеты, то
самым  ответственным местом у нас оказался Львов, столица  Западной Украины.
Там  жило   много  украинских  интеллигентов,  раньше  имевших   австрийское
подданство, затем польское. По своим  настроениям они  были проукраинцами. В
Польше их  обвиняли  в том, что  они просоветские лица,  хотя это надо  было
понимать с оговоркой: все же они предпочитали не Советскую Украину, а просто
Украину.  А  если их спросить о  столице, то они сказали бы, что лучше всего
украинскую  столицу иметь  во  Львове.  Председателем  Львовского городского
ревкома  был утвержден первый  секретарь Винницкого обкома КП(б)У Мищенко10.
Как-то  поздней осенью я зашел к нему в кабинет посмотреть, как он работает.
Там  толпился народ, надо было срочно решать вопросы городского хозяйства: о
трамваях,  о  мощении  улиц,  которые  были  разрушены,  о  водоснабжении  и
электричестве.  Люди, которые  работали раньше  на  соответствующих  постах,
главным образом поляки, хотели определить  свое положение при новой власти и
пришли за этим в  революционный комитет,  чтобы засвидетельствовать, что они
занимают вот такие-то  и такие-то посты  и хотят получить указания. Это было
естественно.
     Что же я увидел? Сидел председатель ревкома одетым в  полушубок, поверх
которого натянул шинель.  Не знаю, как он сумел сделать это, потому что  сам
был  огромного  роста, крупный  человек. На  его  ногах  валенки, из  шинели
торчали два  револьвера.  Одним словом,  только пушки  у него недоставало за
плечами,  потому  что  слишком  тяжела.  Люди  сидели  и  смотрели на  него.
Закончился  прием.  Остались мы одни, и я сказал ему: "Вы производите плохое
впечатление не только насчет себя,  но и о советских органах  власти, о всех
наших  людях,  о нашей трусости. Что  вы сделаете  вашими пистолетами,  если
кто-нибудь  из  террористов  придет и захочет вас  убить?  Он застрелит  вас
вашими  же  пистолетами.  Зачем вы  их демонстрируете?  Почему у  вас торчат
рукоятки? Спрячьте их в карманы и оденьтесь поприличнее". Мищенко был смущен
и  выражал  явное   непонимание  моих  претензий.   Ведь  он  проявлял  свою
"революционность", свою "непреклонность"!
     Пришлось  нам  спустя  какое-то время  пересмотреть  назначения.  Люди,
которые работали здесь временно, возвратились на прежние посты. Мищенко тоже
вернулся в Винницу. Во Львове были выдвинуты новые люди, но это было сложным
делом, потому что польский аппарат власти не то что саботировал (я такого не
припоминаю), но был деморализован, морально парализован. Конечно, наш приход
его не воодушевлял  и  энтузиазма  в работе не  прибавлял.  Спустя много лет
после войны,  когда я беседовал с Гомулкой, он рассказал, что  был в рабочей
обороне в те дни, когда мы вошли в Польшу, а потом мы его мобилизовали, и он
еще   какое-то   время  трудился   в   Киеве,  на   строительстве  подземных
железнодорожных переходов.
     Сталин перед  войной  предложил проделать железнодорожные  тоннели  под
Днепром: один -- севернее Киева, другой  --  южнее. Работали там  московские
метростроевцы.  Но  мы не успели сделать переходы до войны, а после  войны в
них отпала  надобность, и работы были прекращены. Остатки же  тоннеля сейчас
служат памятником прошлому.
     Наша деятельность по советизации Западной Украины продолжалась довольно
успешно, сопротивления мы тогда  не встречали. Не помню  активных, тем более
вооруженных выступлений против нас. Позднее стал проявлять активность Степан
Бандера11.  Когда  мы  заняли  Львов,  он  сидел  в  местной  тюрьме, будучи
осужденным в связи с убийством польского  министра внутренних дел.  Не помню
сейчас, какой была роль Бандеры в этом: сам ли он стрелял в министра или был
одним   из   тех,   кто  организовывал   это  убийство.  Мы  проявили  тогда
безрассудство, освобождая заключенных без проверки. Не знаю, правда, имелась
ли  у  нас  возможность  произвести  такую  проверку. Все  заключенные  были
освобождены, в том числе получил свободу  и Бандера. Тогда его  действия нам
импонировали:  он  выступил  против  министра  внутренних дел  в реакционном
Польском государстве. Не  нам было оплакивать  гибель этого министра. Но так
как эти акции были произведены группами, которые не были друзьями Советского
Союза,  а  были  его  противниками,  националистами, ненавидевшими советский
строй, то надо  было бы это учесть. Позднее мы столкнулись с  Бандерой, и он
нам причинил  очень  много бед. Мы  потеряли  тысячи людей  уже после войны,
когда развернулась острая вооруженная борьба украинских националистов против
Советской власти. Бандера оказался прямым агентом  Германии. Когда  Германия
готовилась  к   войне   и  после   начала  войны,  эти   агенты  германского
империализма, националисты-бандеровцы активно помогали гитлеровцам.
     Правда, когда  Бандера увидел, что  немцы и не думают выполнять  данные
ему обещания  об образовании  независимой Украины, он повернул  свои  отряды
против  них, но  при этом не перестал ненавидеть  Советский  Союз. Под конец
войны он  сражался и против нас,  и против немцев, а после  войны возобновил
борьбу с Советской властью. Кто же такой Бандера? Не все это  у  нас  знают.
Степан  Бандера  был из  духовного  рода,  отец  его являлся  священником  в
Станиславской  области, не  то в самом городе Станиславе. Учился  Бандера во
Львовском  политехническом  институте,  имел  образование.  Сначала он  стал
вождем украинских  националистов  в  западных областях Украины,  а позже  --
общепризнанным вождем всего украинского национализма.
     Когда после вступления Германии в войну против Польши наши войска вышли
на  разграничительную  границу,  наступил   большой   подъем   настроения  в
украинском  народе,  да и у всего  советского народа, с одной стороны,  а  с
другой стороны -- всех угнетало  предчувствие, что, видимо, скоро разразится
война, и она не минует Советский Союз. А если  Советский Союз будет вовлечен
в  войну,  то эти  новые  районы  Западной  Украины (как  украинцы  говорили
"захидной"), вошедшие  в состав УССР, в первую голову попадут в  сферу огня.
Западные  украинцы  по-разному  переживали  наступающую  угрозу.  Украинские
националисты,  озлобленные  враги  Советского  государства,  ждали  войну  и
готовились к  ней. Они радовались, потому что  им заморочил  голову Геббельс
тем,  что  в   результате   войны   немцев   против  СССР   Украина  получит
государственную независимость. Они были ослеплены национализмом  и  не могли
оценить  величие передового советского строя.  Эти  люди  ждали  войны и все
делали для того, чтобы ее приблизить. Они готовились к тому, чтобы облегчить
немцам оккупацию Украины, считая, что Гитлер своими войсками очистит Украину
от "москалей" и преподнесет им торжественно, на блюде незалежну Украину.
     Потом украинские  националисты увидели, чем  все кончилось; их  надежды
рухнули,  а  Гитлер  стал  их  самих  сажать  в  тюрьмы  и вести против  них
беспощадную борьбу. Некоторые из  них даже вынуждены были уйти  в подполье и
перейти к террористическим актам против немцев. Правда, эти террористические
акты  они  совершали  очень редко.  Они  накапливали силы, считая,  что если
Советский  Союз  начнет наступать против  Германии,  то  им надо иметь  свои
войска,  которые  бы  на  завершающем этапе  очистки  территории  от  немцев
позволили им захватить власть и создать Украину, "незалежну" от  "москалей",
от Москвы. Вот  такая ситуация  сложилась в то время,  когда  мы боролись за
укрепление Советской  власти  в Западной Украине и готовились  к  неизбежной
войне.
     Хочу  рассказать  о  некоторых  трагических случаях,  которые  пришлось
наблюдать  мне  либо  слышать  о  них; мне докладывали  работники  Наркомата
внутренних дел. Наркомом внутренних  дел Украины был в это время Серов12. Он
незадолго до  того окончил  военную академию.  В  порядке укрепления органов
госбезопасности тогда было  много  мобилизовано командиров на эту  работу. В
числе мобилизованных и он попал к  нам наркомвнуделом Украины.  Опыта  такой
работы у  него  еще не имелось. Это  было  плохо, но это  же было и  хорошо,
потому что уже накопился вредный для страны и для партии опыт, приобретенный
провокациями  и  при  арестах невинных  людей,  их  допросах  с  ухищренными
истязаниями для вынуждения признаний,  буквально с расправами. Допрашивающие
сами уже были  превращены  в машину и поступали так,  руководствуясь мыслью:
если я этого не сделаю, то это же  мне  сделают вскоре другие;  лучше  я сам
сделаю, чем  это сделают надо мной.  Страшно представить в  наше  время, что
коммунисты вынуждены были  руководствоваться в своих поступках не сознанием,
не  совестью,  а  каким-то  животным, зоологическим  страхом  за собственную
судьбу и, чтобы  сохранить себе жизнь, губили жизни  честных,  ни  в  чем не
повинных людей...
     Серов согласно служебным обязанностям установил тогда
     контакты с гестапо. Представитель гестапо официально прибыл по взаимной
договоренности во  Львов со своей  агентурой. Не знаю  точно,  какая у  него
имелась сеть агентов, но она была большой. Предлогом послужил "обмен людьми"
между  нами   и  Германией:  лица,  которые  покинули  территорию,   занятую
германскими  войсками,  и желавшие  вернуться  по месту своего жительства до
захвата немцами  Польши,  получали  такую  возможность.  И  наоборот:  лица,
которые  остались  на  территории, занятой  немецкими войсками, но  хотевшие
перейти  на территорию, занятую советскими войсками, тоже могли возвратиться
к себе. Во  время этой работы по обмену ко  мне пришел Серов и рассказал: "У
пункта регистрации желающих вернуться  на польскую территорию стоят огромные
очереди.  Когда  я подошел туда,  мне  стало больно:  ведь  главным  образом
очередь состояла из еврейского населения. Что  с ним будет? И настолько люди
преданы всяким  там бытовым  мелочам  --  квартире, вещам. Они давали взятки
гестаповцам, чтобы те помогли им поскорее выехать отсюда и вернуться к своим
очагам". А  гестаповцы  охотно  это  делали,  брали  взятки,  обогащались  и
препровождали их  прямо в лагеря. Мы же ничего не могли поделать, потому что
наш  голос для этих  несчастных людей  ничего не значил: они хотели  попасть
домой.  Может  быть,  у кого-то  оставались  там еще  и родственники.  Одним
словом, они хотели вернуться  туда, где родились и где жили, хотя  и  знали,
как  немцы  у  себя, в  Германии, расправились с евреями. И все  же польские
евреи,  которые  волей судьбы  оказались  на  территории,  занятой Советским
Союзом, всеми правдами  и  неправдами стремились вернуться на землю, где уже
господствовал  фашизм  и  где им была уготована  печальная участь.  С другой
стороны,  много людей, особенно евреев, бежало от фашистов и к нам. Они ведь
следили,  как  фашисты относятся  к еврейскому  населению,  как  они громили
евреев у себя в стране, устанавливали для них особые "знаки отличия", чинили
унижения и  издевательства над еврейским  народом.  Должен сказать здесь и о
Серове. Он в свое время был наказан и  освобожден от министерской должности,
так как проявил неосторожность. Но  он при  всех своих  ошибках -- честный и
неподкупный человек. Я относился к нему с уважением и доверием.
     А вот  еще один случай,  причины которого я  не  понял  и  был им очень
огорчен. Во Львове  оказалась Бандровска13 (не ручаюсь за точность фамилии),
известная польская  оперная певица. Мне доложили, что она находится на нашей
территории.  Я  попросил людей, занимавшихся вопросами культуры, провести  с
ней  переговоры и, если  она захочет,  предоставить  ей  возможность петь во
Львовской опере; если  же нет, то предоставить  возможность петь в киевской,
харьковской или одесской опере. Одним  словом, дать ей  любую возможность. Я
думал,  что  это ее соблазнит и что она останется  у нас. Мне  не  хотелось,
чтобы такая  известная  певица  вернулась  на  польскую территорию,  занятую
фашистами. Ведь она там будет петь, и это станет  как бы шагом, направленным
и против польского  народа, и против советского  народа. Но она не  захотела
остаться  и вернулась  к  себе.  Когда  вели с  ней  переговоры,  Бандровска
проявила хитрость: она вела переговоры с нами и как  будто изъявляла желание
принять наше предложение, а в то же время вела  тайные переговоры с немцами.
Они тайком  переправили  ее  на территорию,  уже занятую ими. Пришел ко  мне
Серов и  говорит: "Бандровской  нет. Она в Кракове и уже выступала в  театре
перед офицерами немецкой армии".
     Польская  интеллигенция,  оказавшаяся  на  территории,  занятой Красной
Армией,  по-разному воспринимала приход наших  войск в  Западную  Украину  и
Западную Белоруссию. Многие интеллигенты,  что понятно, были, как говорится,
буквально  огорошены.  Они находились в состоянии какого-то  шока. Их страна
подверглась нападению  гитлеровского государства,  и вот Польша разгромлена,
Варшава  сильно  разрушена,  другие  города  --  тоже.  Что   будет  дальше?
Воспитанные  на буржуазных традициях, буржуазном понимании хода событий, эти
люди как  бы  теряли свою самобытность, свое лицо.  Они не могли понять, что
польская  культура и польская  нация продолжают развиваться  на  территории,
отошедшей  к Советскому Союзу. Да, это была небольшая территория, заселенная
поляками,  в сравнении с территорией и населением, захваченными гитлеровской
Германией. Естественно,  поляки  воспринимали и  переживали  все  это  очень
глубоко и трагично.  Некоторые из них выбирали из двух зол меньшее. Они были
против Советской  власти, но, сравнивая ее с тем, что принес полякам Гитлер,
предпочитали  Гитлеру  Советы.  Имелись  и  такие,  которые,  оказавшись  на
территории, занятой Красной Армией, потом, даже вне всякого "обмена людьми",
бежали на территорию, занятую немецкими войсками. Кое-кто из них хотел таким
способом уклониться от контактов с гестаповцами.
     Во Львове  в то время гестаповцев  было очень много. Они попали туда по
договоренности с  нами, с  целью содействия  обмену населением. Но возникали
также случаи, как  с Бандровской, когда  гестаповцы не согласовывали с  нами
списки отъезжающих и,
     пользуясь  тем,  что  граница  фактически  была   открытой  и   никаких
трудностей для перехода не существовало, выписывали каким-то лицам фальшивые
документы.
     Продолжалась  работа  по установлению Советской  власти и  нормализации
положения в западных районах Украины. Главным образом она была направлена на
создание  местных  органов власти.  В  областные  комитеты и в районные было
привлечено  много  местных  активистов. Не было недостатка в кадрах, которые
становились  на  позиции  советской  действительности.  Несмотря на  сильные
украинско-националистические  позиции,  имелось  немало  сочувствовавших нам
коммунистов, несмотря  на  роспуск  КПЗУ и выраженное  нами недоверие к ней.
Вообще-то  КПЗУ  была  разгромлена  еще во  время "чисток"  1936-1937 годов.
Руководство  коммунистическими  организациями  Западной  Украины практически
было  возложено на КП(б)У. Когда я еще  в 1928-1929  гг. работал в  Киеве на
посту  заведующего  организационным  отделом окружного комитета,  секретарем
Киевского окружкома  был Демченко. Именно он по решению ЦК КП(б)У отвечал за
связь  с КПЗУ и  за  руководство  ее  деятельностью. Демченко встречал людей
"оттуда",  они приезжали нелегально,  получали от него указания  и отбывали.
Так велась организационная работа.
     Демченко  занимался  также  вопросами  культуры.   В  Киеве  находилась
Украинская  АН, видный историк  Грушевский  руководил в ней секцией  истории
Украины.  Наблюдение за АН УССР тоже было возложено на Демченко, и он уделял
ей  много внимания.  Через академию  он  был  связан и  с  учеными,  которые
находились во Львове, на польской территории. Помню из их числа две фамилии:
Студинский  и  Колесса14. Это  были авторитетные среди  интеллигенции  люди,
причем Колесса больше как ученый, а Студинский -- как общественный деятель и
хороший оратор.  Он,  выступая в  польской печати,  зарекомендовал  себя как
антипольская фигура,  настроенная просоветски и проукраински. Однако,  когда
мы  с  ним в  1939  г. встретились, выяснилось,  что он был  в  политических
вопросах  без прочных убеждений. Итак, КПЗУ была разгромлена, а ее кадры, до
которых дотянулась наша рука, были уничтожены  как "провокаторы,  изменники,
предатели и агенты Пилсудского", уже умершего.
     Коммунистическая  партия  Польши  тоже  была  разгромлена  и  распущена
Коминтерном.  Ее  руководство  было  уничтожено,  так  как жило  в  Москве и
работало  Как  раз в  Коминтерне.  Все,  кто  жил здесь,  были арестованы  и
погибли, и Ленский15, и другие. Осталась лишь  молодежь. Берут16  же уцелел,
потому что был еще
     мало известен  у нас и вообще не находился  на территории СССР, а был в
Польше. Совсем молодым  был еще Гомулка17. И вот их партия была разгромлена,
исчезло ее центральное руководство, практически же никакого руководства одно
время не было. Гомулка до  ареста его польскими властями работал, как он мне
потом рассказывал, в Дрогобыче; где работал Берут, не  знаю. Когда мы заняли
Дрогобыч,  то будущий председатель Госсовета ПНР Завадский 18, очень хороший
человек, сидел  в местной  тюрьме. Он и раньше неоднократно сидел  по разным
польским тюрьмам и рассказывал мне,  что хорошо знает их режимы.  Шутил, что
"лучшей" тюрьмой была дрогобычская.
     Я уже  упоминал,  что мы  в те  месяцы  занимались  созданием  выборных
органов  власти народов, населявших восточные области  бывшей Польши. Теперь
они должны  были определить  свое  юридическое  положение: с кем  они будут?
Хотят  ли  войти в  состав  Советского государства? Прошли  выборы  народных
представителей.  Я все  это время  находился  во Львове и  организовывал эту
работу. Когда  проходило  заседание  народных  делегатов,  я сидел  в ложе и
наблюдал. Сейчас уже не помню состав президиума собрания, но  это были  люди
из  западных  областей  Украины,  хорошо  нам  известные,  с   определенными
политическими позициями. Они  открыто заявляли об этом в своих выступлениях,
и  устно,  и в печати.  То  были не какие-то подставные лица, если  говорить
грубо -- не  какие-то  "наши агенты",  нет!  То были  убежденные коммунисты.
Когда они выступали, я не услышал ни одного оратора, который выражал бы хотя
бы сомнение в том, что у них должна быть установлена Советская власть. Они с
радостью,  с пафосом заявляли,  что их  заветная  мечта -- быть принятыми  в
состав Советской Украины.
     Эти собрания прошли  на большом политическом подъеме. Не помню, сколько
дней они длились. Но было приятно смотреть на происходящее, радоваться тому,
что  оно  подтверждало  нашу  точку  зрения: народ  --  рабочие,  крестьяне,
трудовая интеллигенция с  пониманием относятся  к нашей идеологии, принимают
ее  и на  ее основе хотят строить свое будущее. Вот сила ленинских идей! Они
жили  в людях,  несмотря  на  то, что  польские  власти  делали  все,  чтобы
изолировать их от СССР и извратить Ленинизм, пугали людей Советской властью.
Как раз в те годы развернулись репрессии, что тоже использовалось против нас
с  соответствующим толкованием.  Если  мы писали  и  говорили, что  все  это
делается только для укрепления Советского государства, для расчистки путей к
строительству социализма, то  враги СССР давали,  конечно,  свои объяснения,
вредные для  нас.  Такие  точки зрения  широко  гуляли  в  Польше, в  других
буржуазных государствах. Однако, несмотря на столь усиленную обработку умов,
когда пришла Красная Армия, народ принял нас, как близких людей.
     Собрание народных представителей районов, освобожденных Красной Армией,
проходило во Львове  очень  торжественно. Люди, выступая, со слезами радости
говорили о том, что они наконец-то дождались времени, когда возникнет единая
Украина; что они воссоединились с братьями-украинцами. То были торжественные
для  нас дни,  тем более  что не только удовлетворились национальные запросы
украинцев, но и укреплялась западная граница СССР. Она  отодвинулась дальше.
Исправлялась  историческая несправедливость в  отношении украинского народа,
который никогда прежде не был  в  составе единой  Украины. Теперь его чаяния
сбылись.  Правда, юридически это еще не было  оформлено, потому что пока что
состоялись лишь собрания во Львове.  Пока что  наблюдалось выражение  чувств
людей,  которые  освободились  от  гнета, и еще не было официально оформлено
принятие их земель в СССР. Кроме того, еще оставались украинцы, которые жили
за Карпатами, в Венгерском  государстве. Дело в  том, что  после  ликвидации
Гитлером Чехословакии  Закарпатская  Украина вошла  в  состав  Венгрии.  Это
учитывали наши украинцы и говорили: "Закарпатские украинцы пока не  входят в
нашу Украинскую Советскую державу, но настанет час, и они  тоже будут вместе
с  нами". После  Великой Отечественной  войны так  оно  и  произошло.  После
разгрома Гитлера  Закарпатская Украина тоже  вошла  в состав УССР,  так  что
Советская Украина объединила  всех украинцев, живущих  на своих исторических
землях.
     После  львовского  собрания   народных   представителей   мы  перенесли
обсуждение этого вопроса в  Киев. Заседание  во Львове  называлось собранием
уполномоченных  (что-то  вроде  Учредительного собрания). Оно  обратилось  с
просьбой  принять  Западную  Украину  в  состав УССР.  В  Киеве  был  созван
республиканский Верховный Совет,  а  затем  завершила дело сессия Верховного
Совета СССР. Туда прибыли представители западных областей и  выступали с той
же просьбой. Этот акт совершался в  торжественной  обстановке. А я  гордился
тем,  что  от  начала  до  конца  находился  в западных  областях Украины  и
организовывал  все  дело. Как  протекали аналогичные  события  в Белоруссии,
подробно не знаю, ибо пользовался только газетной информацией. Белорусы тоже
торжествовали  победу,  тоже  были  рады  историческому  акту  воссоединения
белорусского населения  в одном государстве. По-видимому,  у них были те  же
радости и те же трудности, что  и у нас. Я так думаю. А  кто пожелает, может
найти материалы о них в печати.
     Теперь -- о Литве, Латвии и Эстонии. Об этих  наших мероприятиях я знаю
только из бесед, которые имел со мной Сталин, когда я приезжал в Москву. Мы,
конечно, были очень рады, что литовцы, латыши и эстонцы будут  опять входить
в  состав  Советского  государства. Тут  и  расширение  территории,  и  рост
населения,  и  общее усиление  СССР. Мы  получили довольно длинную береговую
границу на Балтике. Раньше у нас имелся только узкий вход в Финский залив, а
теперь  --  настоящая  морская  граница.  Кроме  того, рассуждали  мы тогда,
территория Латвии,  Эстонии и Литвы, если разразится "большая война",  стала
бы плацдармом для  иностранных войск, и Англии с  Францией,  и Германии. Так
что  эта  акция  улучшила  наше  положение  в   смысле  организации  обороны
Советского  Союза, что имело большое значение, потому что  объединенные силы
империалистического  лагеря  значительно превосходили в то  время наши силы.
Конечно,  между  народами  Литвы, Латвии  и  Эстонии,  с  одной  стороны,  и
населением  Западной  Белоруссии  и  Западной Украины  -- с  другой,  нельзя
ставить знак равенства. Ведь  в Прибалтике  жили не части  народов  СССР,  а
отдельные народы. Но они обрели теперь возможность жить так, как жили в СССР
все рабочие, крестьяне и интеллигенция. Для народных масс Прибалтики это был
большой успех.
     Их правители уступили свое место другим людям. Президент  Литвы Сметона
удрал в Германию.  Правда, бежали не все, а кое-кому из прежнего руководства
были даже предоставлены видные посты. Сопротивления нам  не было оказано,  а
остальное было проведено по-другому,  нежели в Западной Украине  и  Западной
Белоруссии,  советизация в  Прибалтике  проходила иначе. Там появились свои,
теперь уже прогрессивные правительства. И не все их члены были коммунистами.
Лацис19,  возглавивший  правительство   Латвии  после  Кирхенштейна20,   был
коммунистом и  к тому же  известным писателем. А Кирхенштейн сначала не был.
Не помню сейчас, кто из  эстонцев и литовцев на  первых порах возглавлял  их
правительства.  Но  и  там   были  предприняты  шаги  такого  же  характера.
Постепенно  всюду там вводились  советские порядки; Эстония,  Латвия и Литва
тоже  вошли в состав Советского Союза, что  было оформлено  демократическими
методами и при соблюдении всех  юридических формальностей, которые требуются
в таких случаях.
     Осенью 1939 г.  встала также проблема Финляндии. Мы вошли с Хельсинки в
контакт, чтобы  договориться. Был выдвинут нами вопрос  о том, что на случай
войны нужно обезопасить Ленинград, который находился на расстоянии пушечного
выстрела от финляндской границы.  С  территории Финляндии можно  было  сразу
вести  обстрел   Ленинграда.   Финляндское   правительство  проводило  тогда
враждебную  политику  в   отношении  СССР  и  демонстративно   заигрывало  с
гитлеровской Германией. Главнокомандующим армией Финляндии был Маннергейм21,
бывший царский генерал. Он очень недружелюбно относился к Советскому  Союзу.
Финляндия действительно представляла для нас угрозу, но не  сама по себе: ее
территория  могла  быть   использована   вражескими   силами  более  могучих
государств   против  нас.   Поэтому   стремление   Советского  правительства
обезопасить себя на северо-западе имело большое значение.
     Начались переговоры с финляндской делегацией в Москве.  Их подробностей
я  не  знаю,  так  как  я в  то время  находился во  Львове. Позднее  Сталин
рассказывал  мне о них,  но  детали  не сохранились  в  моей  памяти.  Общее
заключалось  в  том,  что финны  не  приняли  наших  условий,  после  чего и
сложилось решение  добиться того же путем войны. А о подробностях я говорить
не могу.  Когда я в те  дни  приезжал  из Киева, то редко  располагал  своим
временем.  Чаще всего мне звонил  Сталин и вызывал к себе. Иногда я заставал
Сталина  одного. Тогда  было  легче обмениваться мнениями, а мне -- излагать
свои взгляды и высказывать те нужды, о которых я всегда  говорил, приезжая с
Украины.  Но  чаще,  когда  я оказывался  у  Сталина,  там  бывали  Молотов,
Ворошилов, Каганович.  Реже Жданов, находившийся обычно в Ленинграде. Бывали
также  Берия  и  Микоян. Вот  круг людей, который я встречал у  Сталина чаще
других.
     Однажды,  когда  я поздней  осенью  1939  г.  приехал в  Москву, Сталин
пригласил меня  к себе на  квартиру: "Приезжайте, покушаем. Будут  Молотов и
Куусинен".  Куусинен22  работал  тогда  в Коминтерне. Приехал я в Кремль, на
квартиру к Сталину. Начался  разговор, и по его ходу я почувствовал, что это
-- продолжение предыдущего  разговора, мне неизвестного.  Собственно говоря,
речь  шла  о  реализации  принятого  решения  --  о  предъявлении  Финляндии
ультиматума.  Договорились с  Куусиненом,  что  он  возглавит  правительство
только   еще  создающейся  Карело-Финской  ССР23.   Карелия  до  этого  была
автономной  республикой,  входившей  в  состав Российской  Федерации.  Новая
союзная  республика должна  была, по замыслу  Сталина, объединить Карелию  и
"освобожденные" районы Финляндии в единой государственной структуре.
     У Сталина сложилось такое мнение,  что после того,  как Финляндии будут
предъявлены ультимативные требования территориального  характера и в случае,
если она  их отвергнет, придется начать  военные  действия.  Я, естественно,
Сталину  не возражал. Более того, я,  как и  он, считал, что  это в принципе
правильно. А насчет войны с Финляндией  думал: достаточно громко сказать им,
если же не  услышат, то  разок  выстрелить из пушки, и  финны  поднимут руки
вверх,  согласятся  с  требованиями.  Сталин заметил: "Сегодня  начнется это
дело".
     В  Ленинград заранее  послали Кулика24 для организации  артиллерийского
обстрела финляндской территории. Мы сидели у Сталина довольно долго, ожидали
часа истечения ультиматума.  Сталин был  уверен,  и мы  тоже  верили, что не
будет войны,  что финны в  последнюю минуту примут  наши предложения,  и тем
самым  мы достигнем  своей  цели  без  войны, обезопасим  страну  с  Севера.
Финляндская территория  и ее естественные ресурсы  нас не  интересовали, ибо
мало что  дополняли к нашим необъятным просторам. Финляндия богата лесом, но
не может же она равняться  с  нами.  Не это нас привлекало. На первом  плане
стояли  вопросы  безопасности:  повторяю,  Ленинград  находился  под  прямой
угрозой. Потом позвонили, что мы все-таки  произвели роковой выстрел.  Финны
ответили  артиллерийским  огнем.  Началась война.  Говорю  это  потому,  что
существует и другая трактовка событий:  дескать, финны выстрелили первыми, а
мы  вынуждены  были  ответить.  Но  ведь  это  всегда, когда начинают войну,
говорят   о  другом,  что  выстрелил   первым   он.  В  былые  времена,  как
свидетельствует  история, войны начинались  иначе.  Сейчас  подобное увидишь
разве что в опере: как театральным жестом один бросает перчатку, а другой ее
поднимает, и  начинается дуэль. В  наше  время войны, к сожалению,  начинают
по-иному.  Возникает вопрос: имели  ли  мы  юридическое и моральное право на
свои действия? Юридически,  конечно,  не имели  права.  С моральной же точки
зрения желание обезопасить себя и  договориться с соседом оправдывало  нас в
собственных глазах.
     И вот началась  война. Я уехал через несколько дней на Украину. Мы были
уверены, что если финны приняли наш вызов  и развязалась война, причем в ней
участвуют  несоизмеримые   величины,  то  вопрос  будет  решен  быстро  и  с
небольшими  потерями  для нас. Так мы думали  и так  хотели, однако  история
показала затем совсем другое.
     Война оказалась довольно упорной. Финны проявили большую воинственность
и  большие  военные способности. У  них была хорошо организована  оборона, и
наши попытки пробиться через Карельский перешеек, самый короткий путь к ним,
ни  к  чему  не  привели.  Перешеек  сначала оказался нам не  по  зубам. Там
обнаружились неожиданно для нас  хорошие  железобетонные укрепления,  удачно
расположенная  артиллерия, и  мы  наткнулись  на  неприступную  крепость.  В
результате там полегло наших войск значительно больше, чем предполагалось по
плану решения этого вопроса военными методами. Боевые действия затянулись до
глубокой зимы. Тогда было решено обойти укрепления Карельского  перешейка  и
ударить севернее Ладожского озера, где, видимо, у финнов таких укреплений не
было. То есть, мы хотели зайти  с тыла.  Когда же попытались сделать это, то
там выявились еще более сложные условия, связанные с особенностями природной
местности и климата.  Финны  --  люди Севера, хорошие  спортсмены, прекрасно
держатся  на лыжах. Наши  войска  столкнулись  с подвижными  подразделениями
лыжников,   вооруженных  автоматическим  оружием  высокой  скорострельности.
Возник вопрос  о том,  чтобы  и наши  войска  срочно поставить  на лыжи.  Но
сделать  это  было  не так легко.  У  нас  воевали обычные,  нетренированные
красноармейцы. Вспомнили мы и о физкультурниках, но их имелось немного, хотя
собрали  их из Москвы, с Украины и из Ленинграда.  Провожали мы их  довольно
торжественно,  ибо  была уверенность,  что  наши физкультурники  "приедут  и
победят".  А   они  почти  все  там  погибли.  Не  знаю  точно,  сколько  их
возвратилось стой войны.
     Сталин   негодовал.   Военные  объясняли  ему,  что  они  не  знали  об
укреплениях на Карельском перешейке -- "линии Маннергейма", и стали обвинять
во всем нашу разведку. Все это слилось в главное обвинение Ворошилову.  Ведь
он был наркомом обороны. За  военные  неудачи обвинять, собственно, больше и
некого было. Не Сталина же. Ворошилов, значит, виноват, не предусмотрел,  не
разработал и т.п. Начальником Генерального штаба был тогда Шапошников25. Его
люди  занимались разработкой  плана  операции  против  Финляндии  и занимали
высокое  положение  в  войсках.  На  Шапошникова же смотрели  как на видного
специалиста,  хотя  сам  он  решающего  голоса  не имел. Скорее  у него  был
совещательный голос. Решал тогда от имени РККА военные вопросы Ворошилов.
     То  были  страшные месяцы и  по нашим потерям, и в  смысле перспективы.
Возьмем  наш  Военно-Морской  Флот,  который действовал  на  Балтике  против
финляндского. Казалось бы,  соотношение  должно  быть  отнюдь  не  в  пользу
финнов.  Но  наш  флот  действовал  плохо.  Вот  один из  случаев.  При  мне
докладывали Сталину, что  плыл по морю шведский корабль. Наши приняли его за
финский, подводная лодка попыталась потопить  его,  но не сумела. А немецкие
моряки это наблюдали и, чтобы уколоть нас, предложили помощь.
     Сталин  сказал  нам: "Посол  Германии  Шуленбург передал предложение от
Гитлера: если мы встречаем затруднения  в борьбе против финнов на Балтийском
море, то немцы готовы оказать содействие...". Сталин, разумеется, отказался,
но  буквально пришел  в замешательство  в результате этого  случая,  образно
выражаясь, посерел. Можете себе представить! Будущий враг так нас оценивает.
Открыто предлагает: "Давайте попросту отбросим  всякие правовые соображения.
Раз началась  война, то надо использовать все с тем, чтобы в кратчайший срок
решить задачу, поставленную  перед  военными силами". Гитлер  демонстрировал
нам наше же бессилие. Хотел, чтобы мы сами признали это, приняв его помощь.
     В советском руководстве нарастала тревога. Пока не такая уж сильная, но
нарастала.  Как  бы не померк  ореол непобедимости Красной Армии.  Как у нас
тогда пели? "Если завтра война,  если завтра в поход, будь  сегодня к походу
готов". Заронились семена сомнения. Если мы с финнами  не сможем справиться,
а вероятный  противник у  нас  более сильный, то как же  с ним  тогда  будем
справляться?  Нашими войсками на Карельском перешейке командовал Мерецков26,
севернее  командовали другие27.  Приходит ко мне Тимошенко и говорит:  "Меня
вызывают  в Москву,  наверное,  поеду  на  Финляндский  фронт".  Уехал он  и
действительно  возглавил  все  войска  Северо-Западного  фронта для  прорыва
"линии Маннергейма".  Вновь  решили  главный удар  не наносить  с  севера, в
обход, а бить в лоб, разбить  укрепления на Карельском перешейке и тем самым
решить исход войны. Хорошо  помню, как Сталин  с горечью,  грустью и иронией
рассказывал мне, как протекала война с Финляндией  севернее этого перешейка:
"Там  глубокие  снега, идут по  ним наши войска, в  частях  много украинцев,
воинственно  настроенных: "А де тут хвинны?". Вдруг  сзади раздаются очереди
из автоматического оружия. Наши люди падают. Это финны избрали такую тактику
борьбы  в лесах, забирались на  сосны,  прикрывались ветками, надевали белые
балахоны  и   становились  совершенно  незаметными.  Наши   подходят,  а  их
расстреливают  в упор с деревьев. Таких стрелков прозвали там "кукушками". И
опять  "твои"  спрашивают:  "Де  же,  де  те  зегзицы?".  Пришлось  вести  с
"кукушками" специальную борьбу, тренировать против них наших стрелков. Но на
все это требовалось время, и учеба стоила нам большой крови.
     Началась  перезадуманная  операция.  Пересмотрели  и  тактику  лобового
удара,  сосредоточили  (почему же это  сразу не сделали?) нужное  количество
артиллерии,  самолетов,  всего, что  необходимо, и  организовали новый удар.
Разбили  финские доты, перед мощной артиллерией они не устояли. Авиация тоже
сыграла положительную роль. Сталин говорил об этом так: "Вот налетала на них
наша авиация. Задание ей было: преградить финнам подвоз к фронту боеприпасов
и снаряжения, то есть вывести из строя железную  дорогу,  разбомбить мосты и
расстрелять  паровозы  с  самолетов.  Тактически  это,  конечно,  правильно.
Столько мостов там разбили, столько паровозов вывели из строя, что, казалось
бы, финнам одни лыжи остались. Но нет, подвоз средств у них продолжается".
     Наконец  запросили финны перемирия. Начались переговоры. Договорились о
прекращении войны, а  потом подписали мирный договор.  Отодвинулись финны от
Ленинграда и еще уступили  нам базу на полуострове Ханко, в Финском  заливе.
Тут  мы  стали  анализировать  причины   того,  почему  мы  оказались  плохо
подготовлены к войне и отчего  она стоила  нам таких  больших жертв. Не знаю
точно, сколько тысяч бойцов полегло  там, но думаю, что очень  много. Мне об
этой войне  подробно рассказывал Тимошенко. Выявилось, что говорили неправду
о нашей разведке,  будто она плохая и потому не сообщила нужных  данных, так
что мы не знали обстановку. Все это оказалось ложью. Наша разведка оказалась
на должной высоте. Все  доты,  которые  были построены  финнами, вся  "линия
Маннергейма"  -- все это  было хорошо известно и нанесено  на карты. Видимо,
просто  допустили беспечность.  Я  даже не  представляю себе, как это  могло
случиться.  Ведь  данные  разведки  -- святая святых  при  разработке  любой
операции.  Прежде всего изучается  местность,  на которой  будут  развернуты
военные действия.  А тут не просто местность,  а укрепленный  район. Сколько
лет  финны  строили там  эти  железобетонные  гранитные  укрепления.  Там  и
естественные условия для  обороны  хороши: леса, холмы, много озер  и болот,
мало дорог. Местность труднодоступна для транспорта, и там легко воздвигнуть
оборонительный пояс.  Тем более  что буквально на месте  и лес, и гранит для
строительства   полевых  оборонительных   сооружений.   Финны   хорошо   это
использовали. Вот почему победа стоила нам крови многих тысяч людей.
     Я бы сказал  здесь, что  Финляндская война на деле  обошлась нам, может
быть,  даже в миллионы  жизней.  Почему я так думаю? Потому  что если  бы мы
финнов  не тронули и  договорились как-то без  войны, то о нас имелось бы за
рубежом  иное  представление. Ведь  если Советский Союз еле-еле справился  с
Финляндией,  с  которой  Германия  расправилась  бы  очень  быстро,  то  что
останется  от  СССР,  если на  него  двинутся  немецкие войска, вышколенные,
отлично организованные, имеющие хороших командиров, сильную боевую технику и
большие массы военнослужащих? Гитлер  рассчитывал,  что расправится с СССР в
два  счета.  Так  родился курс  на  молниеносную войну и план  "Барбаросса",
основанные на самоуверенности. Питала эту самоуверенность в  немалой степени
злополучная, неудачно проведенная нами финляндская кампания. А  вот если  бы
мы  провели эту  кампанию  по-другому,  как  нужно,  то дальнейшее  развитие
исторических событий могло пойти  по-иному.  Конечно,  СССР  как  бы обманул
Гитлера  своими поступками в этой кампании, так что немецкая самоуверенность
дорого обошлась Германии. Но мы же не притворялись  нарочно зимой  1939-1940
г.,  так как  не знали  заранее,  чем все кончится и как  потом  развернутся
события. А миллионы людей в войне с Германией потеряли.
     Наши предположения  до 1941 г.,  что правительство Финляндии  в  случае
"большой войны" предоставит свою  территорию нашим  врагам, оправдались. Еще
до  Великой Отечественной  войны  мы знали,  что  Гитлер концентрирует  свои
войска в Финляндии у наших границ. Можно,  конечно, сказать, что финны пошли
на это,  потому  что  были озлоблены  и хотели вернуть  потерянное ими путем
войны  вместе с Германией против Советского Союза. Такое понимание дела тоже
не  будет лишено здравого смысла. Напоминаю о том, как мы с (покойным теперь
уже)  Куусиненом  узнали на квартире  у  Сталина,  что первые  выстрелы  уже
совершены именно с нашей стороны. Куда от этого денешься?
     Что  касается  Финляндии,  то  я  впоследствии  не  раз  бывал  в  ней,
встречался с  финнами.  У меня  были  самые хорошие отношения с  президентом
Кекконеном и  его  предшественником Паасикиви28.  Это был  "хороший буржуа",
который  искренне хотел мира с нами. Он, собственно говоря, и подписал  мир,
поскольку  был  инициатором  дела  и  как   бы  посланцем   от  финляндского
правительства к нам во время Второй мировой войны. В результате переговоров,
которые он вел с нами,  было достигнуто необходимое соглашение, и  Финляндия
вышла из войны  против СССР. Это была важная победа, только она стоила много
пролитой крови. Возникает опять
     вопрос: можно  ли было  обойтись  без  советско-финляндской  войны?  Не
берусь делать окончательный вывод. Если же говорить о Сталине, который решал
эти  вопросы,  то он начинал в 1939 г.  войну не  для  того, чтобы захватить
Финляндию. Мы же ее не захватили, и когда фактически  разгромили финляндскую
армию в 1944 году, Сталин проявил здесь государственную мудрость. Территория
Финляндии с ее  населением  не  могла  решить  коренных задач нашей  внешней
политики: маленький народ,  чья страна  не богата естественными ресурсами; а
подписание договора о  перемирии  с Финляндией, которая  затем сама объявила
войну  Германии,  --  хороший  пример  для  других  сателлитов  гитлеровской
Германии. Выгода для нас от этого была большей, чем от оккупации.  К тому же
такой наш шаг оставил хороший след в видах на будущее.
     Помню такой случай. Как-то приехал я с Украины в Москву, был у Сталина.
Молотов  рассказывал,  как он  пригласил Шуленбурга, посла  Германии в СССР.
Шуленбург  являлся  сторонником  укрепления  мирных   отношений  Германии  с
Советским Союзом и  был решительным противником войны  с  СССР.  Недаром  23
августа 1939  г. при заключении  советско-германского  пакта  о  ненападении
Шуленбург, с которым  Молотов решал  попутные  вопросы,  буквально  сиял  от
радости  и говорил: "Сам Бог нам помог, сам Бог!". Тогда мы отнеслись  к его
словам как к дипломатической игре. Но потом история показала, что это у него
было  искреннее  настроение:  он  понимал  желательность  улучшить отношения
Германии и СССР, положить их на мирную  основу. Он докладывал  позднее о том
же Гитлеру, но на его слова не обратили внимания. А во время заговора против
Гитлера летом 1944 г. в него был вовлечен и Шуленбург. Заговор провалился, в
числе казненных оказался и Шуленбург.
     Вернусь к рассказу Молотова. Проходя коридорами Наркоминдела, Шуленбург
увидел,  что  на радио  у  нас  сидят  стенографистки  и  записывают  нужные
передачи. Он в удивлении спросил: "Как? У вас стенографистки ведут запись?".
И тут же осекся. Молотов доложил о том  Сталину. Наши решили, что, видимо, у
немцев имеются  технические средства записи. Записывают не стенографистки, а
аппараты. Только после  войны мы узнали, что существуют  магнитофоны. Раньше
мы об этом ничего не знали. Немцы же имели еще до войны магнитофоны. Поэтому
радиоразведку    они   вели   более    организованно.   Передача   секретных
радиотелеграмм  осуществляется  на   больших  скоростях,  и  почти   никакая
стенографистка  записать  их не  успеет.  Тем  более  когда они  кодированы.
Магнитофон же может записать, а потом работать медленнее: можно все
     прослушать,  чтобы подобрать ключ к коду.  Мы  это делать еще не умели,
так как у нас  не было соответствующих технических средств. По таким деталям
фашисты  тоже  судили  о  нашем  военно-техническом  уровне,  нашей  военной
оснащенности, чувствовали нашу слабость, и это укрепляло их желание поскорее
развязать войну. Но они эту слабость преувеличивали.
     Итак, после зимы 1939-1940 г.  в  стране  было сравнительно мало людей,
которые по-настоящему  знали,  как  протекали и к  чему  политически привели
военные  действия  против Финляндии,  каких  жертв  потребовала  эта победа,
совершенно несоизмеримых с точки зрения наших  возможностей, каково реальное
соотношение сил.  Сталин же в беседах критиковал военные ведомства. Наркомат
обороны, а  особенно  Ворошилова. Он  порою  все сосредоточивал  на личности
Ворошилова.  Я,  как и  другие,  был  тут  согласен  со Сталиным, потому что
действительно в первую голову отвечал за это Ворошилов. Он много лет занимал
пост наркома  обороны.  В стране  появились  "Ворошиловские стрелки"  и тому
подобное. Ворошиловская  хвальба усыпляла  народ. Но виноваты были и другие.
Помню, как один раз Сталин  во время нашего пребывания на его ближней даче в
пылу  гнева  остро критиковал  Ворошилова.  Он очень  разнервничался, встал,
набросился на Ворошилова. Тот тоже вскипел, покраснел, поднялся и в ответ на
критику  Сталина  бросил  ему обвинение:  "Ты  виноват  в  этом. Ты истребил
военные  кадры". Сталин ему  соответственно ответил. Тогда Ворошилов схватил
тарелку, на которой  лежал отварной поросенок, и ударил  ею об стол. На моих
глазах это был единственный  такой случай. Сталин в первую голову чувствовал
в  нашей  победе над финнами в 1940 г.  элементы  поражения. Очень  опасного
поражения, которое укрепляет наших  врагов в уверенности, что Советский Союз
--  колосс на глиняных ногах. Международные  политические последствия  могли
оказаться самыми неблагоприятными.
     Кончилась  критика тем, что  Ворошилов был освобожден  от  обязанностей
наркома  обороны,  а  вместо  него  был назначен  Тимошенко. Вскоре он  стал
Маршалом  Советского Союза. Не  помню  сейчас,  какой  новый  пост  был  дан
Ворошилову, но долгое  время он  находился как бы на положении мальчика  для
битья.
     Но одной констатации дела и гнева, оправданного, я бы сказал,  гнева, в
связи  с  ходом войны  1939-1940  гг.  было  недостаточно. Следовало сделать
должные выводы. Выводы  же  должны были заключаться не только в освобождении
Ворошилова  от  должности и назначении  другого лица на пост  наркома. Нужно
было  иметь  в  виду,  что "большая  война"  неизбежна.  Требовалось  срочно
наверстать
     упущенное,  найти в  нашей экономике  те бреши, в результате которых мы
несли  потери, выше поднять боеспособность  Красной Армии  и, самое главное,
заиметь новые кадры.
     Мне довелось познакомиться с Кирпоносом29, когда он командовал войсками
КОВО.  Очень хороший  командир  и честный человек.  И погиб он, как истинный
гражданин  Советского Союза. В Финляндскую кампанию он командовал  дивизией,
отличился в боях, получил потом генеральское звание и стал Героем Советского
Союза. КОВО стоял примерно на том же по  значению месте,  как  и Белорусский
Особый военный округ (БОВО).  Если БОВО грудью заслонял Москву от вражеского
нападения с запада, то КОВО  тоже  находился на направлении главного  удара.
Там  имелись  благоприятные  рельефные  и  почвенные  условия  для  развития
наступления  механизированными  войсками  с запада  на Киевском направлении:
хорошие дороги, почти нет болот. За границей писали, что это танкодром,  что
там  можно, развернув танковые соединения, показать,  на что  они  способны.
Оценка оказалась правильной. В Великую Отечественную войну так и  произошло.
Назначив  сюда Кирпоноса, считали,  что он  подходит по моральным качествам.
Это  было  верно.  Но у  него  не  было  опыта  руководства  таким  огромным
количеством  войск.  Видимо,  других,  более  подходящих  командиров,  после
кровавой мясорубки  1937-1938  гг. просто  не осталось. Отсутствие  же опыта
потом  сказалось на  организации  боев в  ходе столкновений  с гитлеровскими
войсками. Кирпонос был далеко не Якир!
     После  Финляндской  кампании требовалось сейчас же посмотреть  еще раз,
как  мы  обеспечены  вооружением и боевой  техникой,  тут  же  приступить  к
перестройке промышленности, переводя ее на военный лад, чтобы полностью быть
готовыми  к войне. Хотя мы и не знали, какое время нам  дано для передышки и
когда на нас нападет враг, считаю, что реально делалось очень мало нового по
сравнению  с мирным временем. Это было  страшное упущение, и потом мы за это
поплатились, когда  в первые месяцы войны у нас  катастрофически  не хватало
вооружения и боевой техники.  Сталин, как я полагаю, ожидал, что развернутся
затяжные сражения  английских  и  французских  войск  против  немецких.  Они
истощат Гитлера. Таким образом окажутся сорванными его планы сначала разбить
Запад,  а потом Восток, то  есть  рухнет  стратегия,  заложенная  им в  идею
подписания договора 1939 г. с СССР о ненападении.
     В  тот  период и Сталин, и Гитлер  выполняли (а  иногда делали вид, что
выполняют)  обязательства,  взятые  по  августовскому  договору  и  согласно
сентябрьскому  договору о  дружбе и границе. Молотов часто  докладывал: "Вот
Шуленбург  сказал...  Шуленбург  передал...".  Согласно договору о дружбе мы
должны  были  поставлять  Германии  зерно,  нефть  и  мн.  др.  Все  это  мы
пунктуально  выполняли, гнали  железнодорожные эшелоны в Германию. Со  своей
стороны,  Гитлер должен был нам предоставить крейсер. Он  был  уже на плаву.
Его  доставили  в Ленинград, и там  было организовано окончание  корабельных
работ. Гитлер прислал своих специалистов, которые помогали в постройке этого
крейсера30. Я узнал об  этом так. Крупный  немецкий военно-морской начальник
приехал в Ленинград для  консультации. Ему отвели соответствующее помещение,
создали необходимые условия, а потом возник скандал. Скандал устроили немцы,
причина же была такой.  Наша разведка обставила квартиру  этого  специалиста
подслушивающими  и  фотографирующими  аппаратами;  кроме того,  он  оказался
любителем женского пола, и разведка подбросила  ему девицу.  В одну из ночей
его сфотографировали вместе  с нею, чтобы  уличить в непристойном поведении.
Но наша техника, видимо, была плохая, и он услышал шум -- щелчки работавшего
аппарата. Стал искать, в чем дело, и нашел. На стене висела большая картина,
в ней искусно было вырезано окно и вставлен фотоаппарат. Он  заявил протест.
Немцы оказались  безразличны к  его встречам  с девицей,  а  наши-то чекисты
думали,  что  фотографии  дадут  возможность завербовать  его.  Сталин тогда
критиковал Берию за неудачу.  Так я и узнал про это событие. Чем закончилось
дело, не знаю. Крейсер же так  и стоял у  нас  до конца войны недостроенным.
Гитлер,  посылая  нам недостроенный корабль,  вероятно, полагал, что  успеет
разбить нас, а потом вернет крейсер Германии.
     Мы имели соглашение  с  Чехословакией, с фирмой Шкоды,  которая  должна
была поставить нам  зенитные пушки. Наши  85-мм зенитки, с которыми мы потом
воевали, изготовлялись во многом по образцам, купленным у Шкоды. Кроме того,
мы получали у Шкоды и другие  орудия.  Но фирма не успела выполнить заказ до
того, как Чехословакию  захватил Гитлер.  А теперь  он дал указание, и Шкода
выполнил  прежний заказ,  поставив  нам какое-то количество крупнокалиберных
орудий. Что касается зениток, то мы их использовали и как зенитные орудия, и
как противотанковые. Итак, Гитлер делал все,  чтобы создать видимость, будто
Германия выполняет обязательства, взятые по договору с СССР.
     Как  же  выглядели  в  тот период наши  взаимоотношения с  Германией  с
позиций Украины? Мы имели границу непосредственного
     соприкосновения  с  Германией.  После ликвидации Польского  государства
Гитлер сначала держал у советской границы войска, укомплектованные солдатами
возрастов не первого призыва. Это были воинские части не первого эшелона. Но
мы  видели также, что фашисты усиленно  работают по укреплению границы. Если
провозглашена  дружба,  то  зачем  такие  усиленные  работы?  Это  выглядело
подозрительно. Конечно,  командование  КОВО докладывало Сталину. Сталин тоже
понимал  неснятую угрозу СССР, но вроде бы не обращал внимания  на доклады и
давал в  ответ свое  объяснение,  которое нас  в Киеве  вовсе не укрепляло в
смысле надежды  избежать  войны  с  Германией.  Одновременно  стали  наглеть
украинские  националисты,  начавшие  конкретно  действовать.  К  нам  попали
неопровержимые  документы,  уличавшие  их в  том,  что  они переметнулись  к
Берлину,   получали   оттуда  деньги  и  инструкции:  тоже  одно  из  веских
доказательств  того,  что  Гитлер готовится  напасть  на  нас  и  использует
националистов  как свою  агентуру. Он хотел,  рванувшись на  Украину,  иметь
националистический  "украинский прожектор", который освещал бы  обстановку в
разведывательных  целях и стал немцам  первоначальной  опорой.  Как раз  эти
функции и взяла на себя националистическая свора Западной Украины.
     Стали  мы перешивать железнодорожную колею Западной Украины с узкой  на
широкую,  то есть  с европейской  на советскую.  А  немцы,  бывавшие у нас в
Прикарпатье, под каким-то предлогом, попросили (через контакты своих органов
безопасности с нашими органами) не делать этого. Серов сообщил  мне об этом.
Тогда я сказал  Сталину: "Они считают, что прежняя железная дорога вскоре им
пригодится. Это же по  размерам их  колея, и они просят не  перешивать  ее".
Сталин выругался  и приказал: "Перешить!" Правда, во время войны  переделать
линию заново вовсе недолго. Строители идут вслед за войсками, и если  рельсы
на месте,  шпалы  на  месте и  не разрушено железнодорожное  полотно, то  им
остается только раздвинуть рельсы, вынув старые костыли, и забить новые.
     1 В сентябре  -- ноябре 1939 года действовали для освобождения  районов
Западной Белоруссии и Западной Украины Белорусский и Украинский фронты.
     2 Эта военная кампания была осуществлена Красной Армией за 9 дней.
     3 ЯКОВЛЕВ Н.Д. (1898-1972)  был тогда начальником  артиллерии Киевского
Особого ВО в звании генерал-майора.
     4 Генерал-лейтенант Голиков Ф.И.
     5 ПИЛСУДСКИЙ Ю. (1867-1935) -- видный деятель Польской социалистической
партии с начала XX  в., в 1919-1922  гг.  начальник  Польского  государства,
польский премьер в 1926-1928 и 1930 гг.
     6 КЕРЗОН Дж.Н. (1859-1925)--британский  маркиз, министр иностранных дел
в 1919-1924 гг. Его "линия" была рекомендована  Верховным  советом Антанты в
качестве восточной границы Польши.
     7 СМЕТОНА А.  (1874-1944) -- президент Литвы в 1919-1920 гг.  и вновь в
1926-1940 гг.
     8 СТУДИНСКИЙ К.И. (1868-1941) --литературовед, акад. АН УССР в 1929 г.,
преподаватель (затем профессор) Львовского университета с 1900 года.
     9 ВАСИЛЕВСКИЙ  Л.  был министром  иностранных  дел Польши  в  1918-1919
годах.
     10 МИЩЕНКО Г.К.
     11 БАНДЕРА  С.А. (род. в 1908  г.,  убит советским агентом  в Мюнхене в
1959  г.)  участвовал  с  1920-х  годов  в  подпольной Украинской  войсковой
организации,  созданной в Польше Е. Коновальцем, с 1929  г. член Организации
украинских  националистов,  с  1933 г. председатель ОУН на западноукраинских
землях, участвовал в террористических покушениях на польских государственных
деятелей,  сидел  в  польской тюрьме,  был  освобожден  в  1939 г.  во время
германо-польской войны, после  1941 г. руководил антисоветской деятельностью
Украинской   повстанческой   армии   на  временно  оккупированной  фашистами
территории Украины, зимой  1945  г. перебрался в Германию и руководил оттуда
той  же  деятельностью,  находясь  до конца  жизни  в  ФРГ  и  выступая  под
псевдонимом Стефан Поппель.
     12 СЕРОВ И.А. (1905-1990) -- член партии с 1926 г., окончил в 1935-1938
гг.  Военную  академию РККА  им.  М.В.Фрунзе, с 1939 г. работал в НКВД, со 2
сентября 1939 г. -- нарком внутренних дел УССР, с 1941 г. первый заместитель
наркома  госбезопасности СССР,  потом зам.  наркома внутренних  дел СССР,  в
1945-1947 гг. зам.  главноначальствующего Советской  военной администрации в
Восточной Германии, до  1954 г. первый зам. министра внутренних дел СССР, до
1958 г. председатель Комитета госбезопасности, до 1963 г. начальник Главного
разведывательного управления Министерства обороны СССР, затем служил до 1965
г. в Туркестанском и Приволжском военных округах, далее пенсионер.
     13  БАНДРОВСКА-ТУРСКА  Э. (1899-1979)--польская певица,  выступавшая  в
1918-1960  гг.  на  сцене  оперы  и  в  концертах,  профессор  Краковской  и
Варшавской консерваторий.
     14 КОЛЕССА Ф.М.  (1871-1947)--украинский  композитор,  литературовед  и
этнограф,  профессор Львовского университета с  1939 г., академик  АН УССР с
1929 года.
     15   ЛЕНСКИЙ  --псевдоним  Лещиньского   Ю.  (1889-1937),  генерального
секретаря  ЦК  Компартии  Польши  с  1929  г.,  члена  Президиума  Исполкома
Коминтерна с 1929 года.
     16 БЕРУТ  Б. (1892-1956)--член Компартии Польши с 1918 г., председатель
в  1948-1954  гг.  и первый  секретарь  с  1954 г. ЦК Польской  объединенной
рабочей партии, в 1944-1949 гг. председатель Крайовой рады народовой.
     17 ГОМУЛКА В. (1905-1982)--член Компартии Польши с 1926 г., генеральный
секретарь ЦК  Польской рабочей  партии в  1943-1948 гг., первый секретарь ЦК
ПОРП в 1956-1970 гг.
     18  ЗАВАДСКИЙ  А.  (1889-1964) --член Компартии  Польши  с  1923 г.,  в
1944-1945  гг. заместитель  главнокомандующего  Войском  Польским, с 1944 г.
член
     Политбюро ЦК ПРП, с 1948 г.  секретарь ЦК  ПОРП,  в  1949-1952 гг. зам.
председателя   Совета   Министров    Польши,   с   1952    г.   председатель
Государственного совета ПНР.
     19 ЛАЦИС В.Т.  (1904-1966) -- писатель, государственный и  политический
деятель, член  ВКП(б)  с 1928 г.,  народный писатель ЛатССР  с  1947  г.,  в
1940-1959 гг. председатель Совнаркома (Совмина) ЛатССР.
     20  КИРХЕНШТЕЙН  A.M. (1872-1963)--ученый-витаминолог,  государственный
деятель,  член ВКП(б)  с 1941 г., премьер-министр и  президент Латвии в 1940
г., затем  до 1952 г. председатель  Президиума  Верховного Совета  ЛатССР, с
1946 г. директор Института микробиологии АН ЛатССР.
     21  МАННЕРГЕЙМ  К.Г.Э. (1867-1951)  --  барон,  генерал-лейтенант армии
России в 1917 г.,  маршал Финляндии  с 1933 г.,  создатель  в 1927-1939  гг.
сильной  системы  военных  укреплений  на   Карельском   перешейке   ("линия
Маннергейма")  у  границы  с  СССР,  главнокомандующий  армией  Финляндии  в
1939-1944 гг., в 1944-1946 гг. президент Финляндии, затем в отставке.
     22 КУУСИНЕН О.В.  (1881-1964) --член РСДРП с 1904  г.,  в 1911-1917 гг.
председатель  Исполкома  социал-демократической  партии  Финляндии,  один из
руководителей Финляндской революции 1918 г., в 1921-1939 гг. член Президиума
ИККИ и  его секретарь, в  1940-1956  гг.  председатель Президиума Верховного
Совета Карело-Финской  ССР,  с 1957 г. секретарь ЦК КПСС,  член  ЦК ВКП(б) с
1941  г., член Президиума ЦК КПСС в 1952-1953 гг. и с 1957 г., акад. АН СССР
с  1958  г.,  автор  трудов  по  истории   международного  коммунистического
движения.
     23 Образована 31 марта 1940 года.
     24 КУЛИК Г.И.,  являясь  заместителем  наркома обороны  СССР, был тогда
одновременно начальником Главного артиллерийского управления РККА.
     25 ШАПОШНИКОВ Б.М. (1882-1945) -- царский полковник, член ВКП(б) с 1930
г., в Красной Армии с 1918 г., в 20-е годы командовал войсками ряда  военных
округов,  с  1928  г.  начальник Штаба  РККА,  с 1932 г.  начальник  Военной
академии  им.   М.В.Фрунзе,   в   1937-1943  гг.  (с   перерывом)  начальник
Генерального  штаба  и до 1943  г.  заместитель наркома обороны  СССР. Затем
начальник  Военной  академии  Генштаба,  автор военно-теоретических  трудов,
Маршал Советского Союза с 1940 года.
     26 МЕРЕЦКОВ К.А. (1897-1968) -- из крестьян, рабочий, член РСДРП с 1917
г., красногвардеец, в Красной Армии с 1918 г.,  участник  Гражданской войны,
занимал  ответственные штабные, политические и командные должности, участник
национально-революционной  войны в  Испании с 1936  г., в  описываемое время
командовал  на  Карельском перешейке 7-й  армией,  которая  прорывала "линию
Маннергейма", затем  ком. войсками  Ленинградского  ВО, начальник  Генштаба,
заместитель  наркома  обороны  СССР, в 1941-1945  гг.  командовал армиями, а
также войсками Волховского, Карельского и 1-го Дальневосточного  фронтов, до
1955 г.  командующий войсками ряда военных округов,  затем помощник министра
обороны СССР по высшим военно-учебным заведениям;  член ЦРК в 1956-1961 гг.,
с 1964 г. Генеральный инспектор ГГИ МО СССР, Маршал Советского Союза  с 1944
года.
     27   Севернее   действовали:  на   Карельском  перешейке   13-я   армия
(командующий В.Д. Грендаль), на Ладожско-Онежском перешейке 15-я армия (М.П.
Ковалев,  затем  В.Н.  Курдюмов),  еще севернее 8-я армия (Г.М. Штерн),  9-я
армия  (М.П. Духанов, затем  В.И.  Чуйков) и 14-я  армия  у  Мурманска (В.А.
Фролов).
     28 КЕККОНЕН У.К. (1900-1986) был президентом Финляндии в 1956-1981 гг.,
а Ю.К.Паасикиви (1870-1956) был президентом с 1946 года.
     29 КИРПОНОС М.П. (1892-1941)--член  РКП(б) с 1918 г., занимал различные
командные должности, перед Финляндской  кампанией был начальником Казанского
военного училища, во  время  Финляндской кампании командовал  70-й дивизией,
атаковавшей Выборг, потом -- войсками Ленинградского и Киевского Особого ВО,
в 1941 г. -- Юго-Западного фронта, погиб в сражении.
     30  Это  был  немецкий  крейсер "Лютцов",  в  СССР получивший  название
"Петропавловск", а  с 1944 г. --  "Таллин".  Во  время Великой Отечественной
войны функционировал как многоорудийная плавучая батарея.


ДЕЛА ПРЕДВОЕННЫЕ

     В 1940 г.  нами была проведена операция  по освобождению  Бессарабии от
румынских  войск.  Это тоже  вытекало  из  августовского  договора 1939  г.,
который  был подписан  с немцами. Но, кроме того, тут мы хотели вернуться  к
исторической   правде,   которая   была   нарушена   румынским   королевским
правительством  после Октябрьской  революции.  Румыны были союзниками России
против  Германии  в первой  мировой войне. Однако  когда  после  Октябрьской
революции  они  почувствовали   нашу   слабость,  то  двинули  свои  войска,
оккупировали Бессарабию и удерживали ее до 1940 года.
     Я,  будучи  членом  Военного совета Киевского Особого  военного округа,
принимал активное участие в организации освобождения Бессарабии. В это время
командовал  войсками  КОВО Жуков.  Тимошенко  к тому времени  стал  наркомом
обороны СССР. Был детально разработан план продвижения наших войск и занятия
исходных позиций, намечены переправы, созданы  ударные группы. Одним словом,
все, что нужно сделать для того, чтобы  успешно провести эту операцию,  было
планом   предусмотрено.  Вопрос   заключался  только   в  том,   окажут   ли
сопротивление румынские войска. На границе они держали себя очень плохо. Они
часто совершенно без всякого повода стреляли по пограничникам, которые несли
охрану  нашей  границы,  по  колхозникам. Эта  граница не  считалась  у  нас
спокойной. Румыны проявляли враждебность к нам,  хотя мы ничего не позволяли
себе в отношении румынской границы и румынских пограничников.  Поэтому мы не
знали, как румынские войска будут вести себя.
     Предъявили мы ультиматум, и наши войска стали готовиться к
     переправе  через  Днепр.  Румыны  не  оказали  сопротивления   и  стали
отходить.  Я не помню сейчас,  какие дипломатические переговоры велись,  как
они протекали и чем завершились, но мы стали переправляться  на правый берег
Днестра,  а  румынские  войска стали отходить от границы. Мы  переправлялись
совершенно  беспрепятственно. В это время мы  с  маршалом  Тимошенко были на
Тираспольском направлении. Как только переправились на правый берег Днестра,
сразу же соприкоснулись с населением.  Оно нас встречало радушно, даже очень
радушно. В тот  же  день  Тимошенко  предложил полететь  на самолете в глубь
Бессарабии  за линию румынских войск и сесть на  лугу около деревни Фурманка
1. Он хотел, конечно, повидать своих близких, брата, сестру. Почти у всякого
человека набирается много  родственников, особенно если родственник занимает
такое  высокое  положение,  как тогда  Тимошенко --  нарком обороны  великой
страны.  Он  уверял, что  мы  спокойно сядем  на самолете:  там  хороший луг
недалеко от его деревни, а потом мы дойдем или сбегутся люди и  довезут нас.
Это было немножко рискованно, потому что румыны передвигались в этом  районе
к Пруту и за  Дунай,  а  мы должны  садиться  на территорию,  которая еще не
освобождена от румынских войск.
     Полетели мы, сделали  круг. С воздуха Тимошенко  узнал свою Фурманку  и
показал  мне в  окно:  вот  озеро,  какая  там  охота!  Начались  тут всякие
воспоминания  о его детстве  и юности.  Он не был в Фурманке с начала Первой
мировой войны,  как его призвали в армию. Его, естественно, тянуло  в родные
места, где он провел свое детство. Сели мы на лугу, сейчас же со всех сторон
сбежались люди; кто пеший, кто  верхом  на лошади  или в запряжке. Сейчас же
самоорганизовался митинг. Помню, выступал какой-то бородатый крестьянин. Мне
говорили, что он старообрядец. Одно не подтверждало, что он старообрядец: уж
очень он отборно ругался в адрес румынских офицеров. Я давно не слышал такой
отборной,  неповторимой  русской  ругани. Он  это делал  публично на большом
митинге,  а ругал он  их даже за  то,  что румынские  офицеры красят губы, и
сравнивал их с непутевыми женщинами (но он применил другое выражение).
     На  этом  митинге  оказался  и  священник. Потом  он  подошел  к  нам и
расцеловался  с Тимошенко. Позже я  узнал, что этот человек стал священником
во  времена  оккупации  Бессарабии  Румынией  и  что он  выходец  из  семьи,
состоящей  в родственных  связях с Тимошенко. Дали  нам, кажется, лошадей, и
поехали мы  к Фурманке. Фурманка нас встретила очень хорошо. Говорю --  нас,
потому что я тоже там был, но это была торжественная встреча их
     земляка Тимошенко. Сейчас же нас пригласил к себе брат Тимошенко, потом
приехала его сестра.
     Началось угощение.  Стали приходить знакомые. Дело уже близится к ночи.
Вижу,  воспоминаниям,  беседам  и  вину нет  конца.  Каждый,  кто  приходил,
обязательно приносил огромный сулей (так называют там большие  бутыли вина).
Тогда  я сказал: "Вы тут  родственники  и  знакомые,  ведите  беседу,  а мне
разрешите удалиться". Я ушел в большой сарай и спал там. Утром встал я рано,
но уже рассвело. "Как,--спрашиваю,--маршал? Спит или встал?". "Маршал еще  и
не ложился". Я  зашел  в  дом,  а они еще продолжали сидеть за столом и вели
беседу. Кончилось тем,  что к нам прибежал посыльный от Жукова с донесением,
что Москва очень беспокоится и ищет Тимошенко.
     Из этой  Фурманки мы вылетели  тем же самолетом и полетели в Черновицы.
Там,  около Кишинева или в Черновицах, был организован штаб и имелся телефон
ВЧ,  по  которому можно было поговорить  со  Сталиным. Прилетели  мы  туда и
поговорили с Москвой, доложили, что все хорошо и наши войска вышли на  новую
границу, то есть  на Прут и Дунай. Так мы заняли территорию,  которая  после
Октябрьской революции была отторгнута  румынами,  воспользовавшимися военной
слабостью молодой Советской республики.  Наши  войска вышли  на ту  границу,
которая была до Первой мировой войны,  но с некоторым исправлением  в районе
Черновиц  и Тернополя: эти  территории  до  Первой мировой  войны  входили в
состав Австро-Венгерской монархии.  Здесь исправления были  сделаны  в  нашу
пользу,  и  это  исторически  оправданно,  потому  что  эти  земли  населяли
украинцы.   Следовательно,   украинцы,   проживавшие  на   этой  территории,
воссоединились  со  всем украинским  народом  и  вошли  в  единое  Советское
государство. Я  считаю, что и юридические,  и моральные  права,  безусловно,
были на стороне Советского  правительства, на  стороне  ВКП(б),  на  стороне
действий,  которые  осуществлял  тогда  от  имени  партии,  от имени  нашего
государства Сталин.
     Спустя какое-то время  после разгрома войск Англии и Франции в 1940 г.,
захвата немцами Парижа и капитуляции Франции у нас  упорно носились слухи, а
западная печать открыто  писала, что немцы направляют свои войска в Румынию.
Поэтому  занятие нами  Бессарабии  еще больше толкнуло Антонеску2  в объятия
Гитлера.  Антонеску  правил  страной  от  имени  короля,  он  определял  там
политику. Это был  человек профашистских взглядов.  Следовательно, надо было
учитывать, что этот участок границы тоже должен быть под строгим наблюдением
и  надо  что-то  делать, чтобы  укреплять  там наши новые рубежи. Однако  на
советско-румынской границе  по линии Прут  -- Дунай мало что делалось. Можно
даже  сказать, что  ничего  не  делалось.  Мы  только ввели  свои  войска  и
расположили  их   в  соответствующих  местах.  Каких-то  работ  по  созданию
укреплений на  границе не производилось. И когда началась война, граница там
оказалась очень слабой.
     Итак,  уже закончился период "странной  войны" Франции  и Англии против
Германии,  когда  война была  объявлена, войска сосредоточены,  но  активных
военных действий не велось. Эта "странная война" вселяла некоторую тревогу в
руководство  Советского Союза. Мы опасались,  не закончится  ли она сговором
между Англией  и Францией, с  одной стороны,  и гитлеровской  Германией -- с
другой, в результате чего гитлеровскую военную машину направят на восток, то
есть против  СССР? Это было вполне реально, хотя некоторые  у нас этого  и в
мыслях не допускали. Никакого особого противоречия не было в  таком сговоре,
потому что и та и другая стороны стояли на капиталистических основах; и та и
другая стороны  ненавидели марксистско-ленинское  учение и наше государство,
которое было единственным островом социализма в капиталистическом окружении.
     Наконец на  Западе начались  активные военные действия. Это была  весна
1940 года.  Точного числа я  уже не помню, но каждый грамотный человек может
отыскать  его в справочниках. Немцы перешли в наступление, и перешли в таком
месте, где их меньше всего ожидали. Главные силы Франции  были сосредоточены
на  линии  Мажино. Я  не изучал  специальную литературу и не  могу  сказать,
насколько эта линия была неприступной. Но печать твердила об этом и во время
ее строительства, и после. Поэтому в  ответ на постройку линии Мажино Гитлер
построил линию Зигфрида. Таким образом, и с той и с другой стороны вроде  бы
были  неприступные  валы,  как их  называли. Это  успокаивало,  обнадеживало
французов и  ослабляло  их  волю  к  должной  организации  войск,  мешало им
предусмотрительно   относиться   к   другим   возможностям,   которые  могут
использовать немцы против Франции и Англии.
     Немцы ударили через Голландию  и Бельгию.  Сопротивление этими странами
было  оказано  слабое,  и немцы вышли на  территорию  Франции.  Там они  без
больших  затруднений  разгромили французско-английские войска  и двинулись в
глубь  страны.  В  районе  Дюнкерка   они  устроили  большой  разгром  войск
противника,  и англичане  сразу  же приступили  к  эвакуации своих войск  на
Британские  острова,  они успели  вывезти много своих  войск. Все говорило о
том, что Великобритания  отказалась от  борьбы  против немцев на  территории
Франции. Тогда  в  печати очень  много  писали о  применении немцами  нового
метода ведения войны: выброска воздушного десанта  в тылу противника. Десант
наводил буквально панический страх на французов  и  обращал  их  в  бегство.
Немцам был открыт путь на Париж.
     В это время я случайно (не  помню,  у меня ли имелись  какие-то вопросы
или Сталин меня  вызвал)  был в  Москве. Я  видел, что Сталин очень озабочен
развитием  военных  событий на  Западе.  Но он не  распространялся  по этому
поводу и не высказывал своей точки зрения. В ходе обмена мнениями он говорил
только, что французы  и англичане оказались очень слабыми, не сопротивляются
немцам, и те наступают, реализуя свои замыслы...  Было  получено известие по
радио, что немцы вступили в Париж, французская армия капитулировала. Вот тут
Сталин  нарушил  свою  замкнутость  и   очень   нервно  выругался  в   адрес
правительств Англии и Франции за то, что они допустили разгром своих войск.
     Сталин тогда очень горячился, очень нервничал. Я его редко видел таким.
Он вообще на заседаниях  редко сидел на своем стуле,  а всегда ходил. Тут он
буквально бегал  по комнате и ругался,  как  извозчик.  Он  ругал французов,
ругал англичан,  как они  могли  допустить, чтобы их Гитлер разгромил. В это
время у него был как раз я и еще присутствовал, наверное. Молотов. Он всегда
бывал у Сталина. Редко, когда я был у него, не было там Молотова  или Берии.
Жданов бывал  тоже часто, но реже.  Почему Сталин так реагировал на  падение
Парижа? Теперь  немцы  выполнили  свои  цели  на  Западе,  вынудили  Францию
капитулировать, создали там прогерманское правительство во главе с Петэном3.
Для них это  был  конец войны во  Франции. У немцев оставалась одна  цель --
принудить капитулировать  Англию  и  организовать  вторжение  на  Британские
острова. Победа  немцев во Франции -- это уже был сигнал,  что  угроза войны
против  Советского  Союза  возросла.  На  Западе  силы,  враждебные  немцам,
разбиты; следовательно, у них остается главная задача -- сокрушить Советский
Союз,  который  привлекал  немцев  с давних  времен и  богатствами, и  своей
территорией. Но главным  было  столкновение  идей. Ведь Гитлер взял на  себя
священное  обязательство быть  освободителем  Европы и  мира  от  марксизма.
Поэтому главный враг, враг No 1 -- это марксистско-ленинские идеи, а главный
носитель этих  идей  и претворитель их в жизнь --  народы  Советского Союза.
Война против  нас была неизбежна.  Она  уже  была объявлена в  книге Гитлера
"Майн кампф". Этот момент приближался, и Сталин тревожился.
     Он  тревожился  еще и потому, что  уже понимал,  что наша армия  не так
сильна, как об этом писали в газетах и говорили на митингах.
     Свою слабость  Красная Армия показала  в  войне  с  финнами,  где  были
большие  потери  и  с  трудом решались  поставленные  задачи.  В  результате
Финляндской   войны  произошла  смена   в  руководстве  Наркомата   обороны:
Ворошилова заменил Тимошенко.
     Легкий, без особых  усилий  со стороны  немцев разгром англофранцузских
войск  еще больше пугал Сталина. Правда, во Франции нашлись люди, которые не
признали  капитуляции,  бежали  из  страны  и  организовали  свое  движение.
Возглавил его де Голль4. Мы были уверены, что Французская компартия тоже все
сделает для того, чтобы организовать борьбу против оккупантов. Но  для этого
требуется  время,  а  немцы,  конечно,  используют  все  возможности,  чтобы
поскорее  достичь своей конечной  цели на Западе --  разгрома  Англии  то ли
путем  вторжения,   то  ли   путем  дипломатических  переговоров.  Все   это
развязывало немцам руки на  Западе, обеспечивало их тыл и давало возможность
двинуть свои войска против Советского Союза.
     С  приходом  маршала  Тимошенко  работа в Наркомате  обороны,  по  моим
наблюдениям,   зашевелилась.   Это   были  довольно   слабые,   разрозненные
наблюдения.  Я только  что  слышал другой  раз,  как  докладывает  Тимошенко
Сталину или  Сталин  звонит  Тимошенко по военным  вопросам. В то  время все
искали  возможности  создания лучшего стрелкового  оружия. После Финляндской
войны  встал вопрос о  создании автоматического  скорострельного  оружия для
вооружения пехоты.  В  это  же  время  началось внедрение  в  войска  новой,
облегченной  и скорострельной  винтовки  с  большим  количеством патронов  в
обойме.  По этим вопросам много спорили. Часть военных  резко  высказывалась
против внедрения в  войска  автоматического оружия, аргументируя свою  точку
зрения тем, что уменьшится кучность стрельбы и, следовательно, эффективность
огня.  Понадобилась  Финляндская  война, в  которой  финны успешно применяли
немецкие автоматы, чтобы решить этот спор.
     Всеми этими вопросами Сталин занимался сам, и  больше  никто к этому не
был  допущен. Так же и с  танками. Помню, мне Сталин  сказал  в 1940 г.: "Вы
обратите  внимание,   в  Харькове   на  бывшем  паровозостроительном  заводе
создается дизель большой мощности. Это очень интересный, впервые создаваемый
в Советском Союзе дизель. Я имею в виду, что, может быть, его возможно будет
использовать на тяжелых  бомбардировщиках".  Сталин  считал, что если дизель
поставить на самолет, то будет меньше расход  горючего, увеличится дальность
полета.  Это  тоже характерно:  он сказал мне,  что  на этом заводе делается
дизель, который необходим для военных целей, а я, секретарь Центрального
     Комитета  КП(б)У,  этого  не знал.  И  неудивительно:  надо было  знать
порядок, который тогда  сложился. К военным заводам  у нас допуска совсем не
было.  Туда  партийных работников  не  пускали.  Хотя  там,  на заводе, была
партийная организация, я и не  знал о разработке дизеля, мне не докладывали.
Что там производили паровозы, мне было известно;  а что там делали дизель, я
не знал.  На  заводе  был отгорожен цех,  он  охранялся,  проход  туда был с
особыми пропусками, и никто не имел права совать нос  в эти дела. Знали лишь
Сталин и те, кто имел прямое отношение к организации этого производства.
     И  только  когда  мне  позвонил  Сталин,  я  поехал  на  этот  завод  и
познакомился  с  конструктором  дизеля тов.  Чупахиным5.  Дизель  был  очень
интересный. Я  не мог сделать заключение,  может ли  он  быть пригодным  для
установки на бомбардировщике. Но для танка  (а Чупахин его строил для танка)
это  был хороший дизель. Парторгом ЦК на этом  заводе  тогда был  Епишев. Он
только что, по-моему, закончил Военную академию и был назначен парторгом ЦК,
то есть  не выбирался  партийной организацией, а  был утвержден  Центральным
Комитетом ВКП(б) и не был подотчетен местным партийным организациям.
     Я установил связь с заводом и стал наблюдать за  ходом работ. Не помню,
в каком  месяце,  но это было летом, мне  позвонили, что такого-то числа под
Харьковом, на  Северском Донце будет  испытываться танк Т-34. Это был новый,
многообещающий танк.  Я  сейчас же  выехал в Харьков:  хотел посмотреть, как
работает дизель и что это за танк. Прибыл я в Харьков и в тот же день выехал
на полигон на поле, восточное Харькова. Место для испытания танка было очень
хорошо выбрано: там  сыпучие пески и  там же сильно заболоченные места около
озера.  Я наблюдал,  стоя  на  возвышенности,  как  буквально  бегает  танк,
преодолевая препятствия и в песках, и в болотах.
     Помню, еще  произошел тогда такой инцидент. Я  его много раз вспоминал,
когда позднее  встречался с  этими товарищами.  Рядом со  мной на испытаниях
стояли люди, которых я не знал лично.  Один из них, красивый мужчина лет 38,
может  быть  40, в синем, ладно  сшитом, чистеньком  комбинезоне, спрашивает
меня:  "Товарищ  Хрущев, как вы оцениваете  танк?  Хороший  танк?" Я говорю:
"Видимо,  танк очень хороший, действительно, грозой будет для наших  врагов.
Но  танк-то  танком, танк --  это вроде телеги, а сердце танка -- двигатель.
Раз двигатель хорош, поэтому он  и бегает".  Он, человек умный  и с  юмором,
глянул  на  меня  и  говорит:  "Вы,  видимо,  товарищ Хрущев,  ошиблись.  Вы
считаете, что я конструктор дизельного двигателя, то  есть  Чупахин, а я  не
Чупахин, я Кучеренко6, один из группы  инженеров, которые создают этот танк.
Танк --  это  вам  не  телега!",  и  улыбнулся. Я  извинился и  говорю:  "Вы
правильно определили, я действительно  принял вас за Чупахина. У меня  такое
вот  мнение, не  знаю, насколько  оно правильно, но я  все-таки оцениваю  по
двигателю силу и  маневренность  танка". Он как инженер-конструктор стал мне
объяснять достоинства конструкции этого танка. Потом я на практике убедился,
что он  был  прав.  Эти  танки действительно оказались очень грозным оружием
Красной Армии; но, к сожалению, к началу войны их было еще очень мало.
     После  разговора со Сталиным я часто приезжал  на этот завод и довольно
подробно  знакомился с производством, с организацией  завода.  Тогда  Сталин
поставил  задачу  расширения  завода, запуска дизеля в серию  и  организации
широкого производства танков Т-34.
     Война  неумолимо надвигалась. Хотя  при  встречах Сталин  беседовал  по
этому  вопросу  очень  редко,  даже избегал  этой  темы,  замыкался, но было
заметно, что он очень волнуется и его это  очень беспокоит. Это было заметно
и по тому, что он к тому времени стал пить, и довольно много пить, причем не
только сам, но и стал спаивать других. Обязательно, если он вызывает, у него
бывает очень много народа. Он собирал как можно больший круг людей. Я думал,
что  он  так волнуется  потому,  что начинает,  оставаясь  один, плохо  себя
чувствовать, поэтому ему нужна большая компания с тем, чтобы в этой компании
как-то отвлечься от мыслей, которые его беспокоят. А мысли эти: неизбежность
войны, а  главное  (о чем он, видимо, думал), что в этой войне  мы  потерпим
поражение.  Войны-то в  былые времена  он не боялся.  Наоборот, считал,  что
война принесет нам победу и, следовательно, расширение территории, где будут
установлены новые, социалистические порядки, будет  развеваться победоносное
революционное  марксистско-ленинское знамя.  Но  в тот период он так уже  не
думал,  а, наоборот, видимо, беспокоился о том,  что если начнется война, то
мы можем потерять то, что завоевали под руководством Ленина.
     После капитуляции французов немцы обнаглели. Наглость эта проявлялась в
бесцеремонности  перелетов разведчиками их воздушных сил границы  Советского
Союза. Они углублялись до  Чернигова,  а однажды мы засекли, как  они летали
над  Шосткой.  Видимо, разведывали  пути  бомбежки  Шосткинского  порохового
завода. Бывали случаи, когда  немцы совершали  вынужденную посадку. Помню, в
районе  Тернополя  сел  самолет,  и  крестьяне буквально  захватили  в  плен
немецких летчиков. Кончилось это тем, что этих летчиков отпустили, исправили
самолет, и все это прошло тихо,  даже, по-моему, протеста  не было.  Это еще
больше вызывало уверенность фашистов в их безнаказанности.
     На  границе мы  видели,  что немцами уже  стягиваются войска,  что  они
готовятся  и что война  неизбежна.  Естественно,  мы беспокоились  не меньше
Сталина. Помню,  мы  с  командующим  войсками  КОВО  обратились  с письмом к
Сталину.  Я как секретарь ЦК КП(б)У предложил написать Сталину,  рассказать,
что делается у нас на границе со стороны немцев. Чтобы мы не были застигнуты
врасплох,  нам надо произвести кое-какие работы  по укреплению границы.  Там
велись  работы  по  созданию  долговременных   железобетонных  укреплений  с
артиллерийскими  и   пулеметными   установками.  Это  дело  двигалось  очень
медленно, и  было видно,  что  мы не успеем закончить эти  работы. Поэтому я
предложил командующему написать такое письмо. Он согласился.
     Мы обратились к Сталину с просьбой разрешить нам  временно мобилизовать
150   тыс.   или   больше  колхозников,  вывести  их  на   границу,  сделать
противотанковые  рвы и другие  земляные  работы  по  укреплению  границы. Мы
считали, что это нужно  сделать. Мы понимали, что немцы будут видеть все, да
немецкая агентура в западных областях Украины была довольно широкой. Поэтому
скрытно ничего  сделать  было  нельзя.  Но  и немцы открыто  вели  работы по
укреплению своей границы. Поэтому нам нужно было чем-то ответить. Но  Сталин
запретил это  делать,  сказав,  что это может послужить причиной провокаций.
Очень нервно он нам ответил. Немцы продолжали свои работы, а  мы  ничего  не
делали.  Следовательно,  наша  граница   осталась  совершенно  открытой  для
противника, чем он потом и воспользовался.
     Чем я объясняю такое поведение Сталина? Думаю, что он тоже  все видел и
понимал. Когда был подписан договор с Риббентропом, Сталин сказал: "Ну,  кто
кого  обманет?  Мы обманем  Гитлера!".  Он все брал  на  себя. Это  была его
инициатива,  он  решил, что обманет Гитлера. А когда мы уже получили урок  в
войне  с финнами, и  не в  нашу пользу,  когда немцы легко разгромили войска
французов  и англичан  и  довольно успешно  вели  воздушные операции  против
англичан, бомбили города  и  промышленность  Англии, тут он  уже  по-другому
рассматривал возможный исход войны и боялся ее. В результате этой боязни  он
и  не хотел ничего  делать,  что могло  бы обеспокоить  Гитлера.  Поэтому он
нажимал,  чтобы аккуратно  вывозили  в Германию  все,  что по  договору было
положено: нефть, хлеб и я не знаю, какие еще товары.
     Возможно, он думал, что Гитлер оценит, как аккуратно выполняем  мы свои
обязательства, вытекающие  из этого  договора.  Может  быть,  он  думал, что
Гитлер   откажется  от  войны  против  нас?  Но   это  нелепость.  Она  была
продиктована  неуверенностью,  а может  быть,  даже  и  трусостью.  Трусость
вытекала, как я уже говорил, из того, что мы показали свою  слабость в войне
с финнами, а немцы показали  свою силу в войне с англичанами  и  французами.
Эти события  и породили вот такое состояние Сталина, когда он как-то потерял
уверенность, потерял оперативность в руководстве страной.
     К 1940 г,  у нас  накопилось  много спорных вопросов с Гитлером.  После
длительных  переговоров договорились  о том, что Молотов должен  съездить  в
Берлин. Он  выехал  туда поездом7. Я приехал в Москву уже после его поездки.
Это  было, кажется,  в  октябре  или ноябре 1940  года.  Я  услышал тогда  в
руководстве разговор, который мне  не понравился. Видимо, у Сталина возникла
потребность  спросить  о  чем-то  Молотова.  Из вопросов Сталина  и  ответов
Молотова можно было сделать вывод, что поездка Молотова еще больше  укрепила
понимание  неизбежности  войны.  Видимо, война  должна  была  разразиться  в
ближайшем будущем. На лице Сталина и в его поведении чувствовалось волнение,
я бы  сказал,  даже страх.  Молотов,  сам по  характеру  человек молчаливый,
характеризовал   Гитлера  как   человека  малоразговорчивого   и   абсолютно
непьющего.  В  Берлине во  время официального обеда подавали  в  узком кругу
вино. Но Гитлер не  брал даже бокала, ему ставили чай, и он поддерживал чаем
компанию пьющих. Я не знаю конкретно тем деловых  разговоров, которые велись
в Берлине, по каким вопросам и  какие у  нас были с немцами расхождения. Это
было очень трудно понять.
     У  нас сложилась такая практика: если тебе не говорят, то не спрашивай.
Считалось, что эти вопросы знать  не обязательно. Это, конечно, неправильный
подход.  Это   верно  в  отношении  чиновников.   Но   в   отношении  членов
правительства и членов Политбюро -- руководящего  органа  партии и страны --
это нарушение всех правил, которые должны  быть в партии, если  она является
действительно  демократической. А наша партия, ленинская, имела именно такой
характер.  Но  ограничение  и  отбор  информации,  которая  давалась  членам
Политбюро, определялись Сталиным. Если говорить об уставном праве, то такого
уставного права не  существовало и существовать не может. Это  уже результат
сложившегося произвола, который приобрел какую-то "законность" при Сталине.
     Молотов  говорил, что во время поездки  были приняты очень строгие меры
по безопасности продвижения поезда  от границы до  Берлина: буквально в зоне
видимости  стояли солдаты. Он рассказывал, что  во время  деловых разговоров
вдруг  пришли  и сказали, что  англичане  делают  налет  и  сейчас  самолеты
появятся  над  Берлином. Предложили  пойти  в  убежище.  Пошли в убежище,  и
Молотов  понял, что уже сложилась частая практика пользоваться убежищем. Это
говорило о  том,  что англичане  довольно  основательно беспокоили  Берлин и
Гитлеру со своей компанией приходилось прибегать к использованию убежища.
     Спустя несколько  месяцев после  поездки Молотова  в  Берлин  произошел
такой  инцидент:  Гесс8  улетел  в  Англию,  выбросился  там  с парашютом  и
приземлился. Гесс --  бывший  летчик, поэтому он легко  мог  воспользоваться
этим способом. Немцы пустили "утку", что он бежал. Но было  видно, что здесь
что-то кроется,  не  вяжутся  концы  с  концами в версии  о  бегстве  Гесса.
Возникало сомнение, что это было бегство. Когда Молотов во время войны был в
Лондоне, то ему предложили встретиться с Гессом, но Молотов  отказался. А  я
тогда  спросил  Сталина:  "Не является  ли бегство Гесса выполнением  особой
миссии по поручению Гитлера? Он взял все на себя с  тем, чтобы ничем его  не
связывать,  а  на самом  деле является  посыльным  Гитлера.  Он  не бежал, а
фактически полетел туда  по поручению Гитлера  с  тем, чтобы  договориться с
Лондоном о прекращении войны и развязать Гитлеру руки для похода на Восток".
Сталин выслушал меня и сказал: "Да, это так  и  было. Вы правильно понимаете
этот вопрос". Он не стал развивать дальше  эту тему, а только  согласился со
мною.  Сталин  очень сильно  переживал начало  войны.  В первые ее  дни, как
известно,  был  совершенно парализован  в  своих действиях  и  мыслях и даже
заявил об отказе от руководства страной и партией.
     После  поездки Молотова в Берлин не было никакого сомнения  в том,  что
будет война.  Но полагали, что  эта война  может  быть оттянута во  времени.
Гитлер готовится, война будет  развязана в  ближайшее время,  а в какое, мы,
конечно, не знали. Думаю, что и Сталин не знал. Это невозможно знать, потому
что каждая страна скрывает от своего противника начало войны, даже если  она
приняла решение начать войну.
     Однажды я приехал в Москву зимой  в  конце 1940 или в начале 1941 года.
Как только  приехал, сейчас же  раздался звонок. Передали, что Сталин просит
заехать к  нему на "ближнюю" дачу,  а  сам  он нездоров.  Я приехал  к нему.
Сталин лежал  одетый,  на  кушетке, и  читал.  Мы обменялись  приветствиями.
Сталин  сказал, что чувствует себя плохо.  Тут  же стал  рассказывать мне  о
военных делах. Это был единственный раз, когда он заговорил со мной об этом.
Видимо, он  нуждался в собеседнике. Его очень  тяготило, что он один. Так  я
думаю. Обычно  у  него  не появлялось  внутренней  потребности  обменяться с
кем-либо мнениями  по вопросам  военного характера.  Он был далек от  этого,
потому что,  видимо, очень высоко ценил свои способности и низко оценивал их
у других.
     Он  говорил  тогда,  что  проходит  совещание  военных9,  а  он   лишен
возможности принять участие. На этом совещании было принято решение в пользу
какого-то  оружия.  Это  возмутило  Сталина, и  он тут  же  начал звонить по
телефону,  кажется, Тимошенко, который  был  наркомом  обороны. Он стал  ему
что-то выговаривать, придавая особое значение артиллерии и критикуя принятое
решение. Видимо, совещание было  широким,  в нем участвовали все командующие
войсками  военных  округов.  Я  говорю  это к  тому,  что  в  то  время  уже
принимались  меры,  чтобы подготовиться к нашествию гитлеровских  полчищ  на
Советский Союз.
     Внешние  проявления   глубоких   переживаний,  волнения  Сталина   мною
воспринимались  по-человечески,  потому  что,  действительно,  такая  прорва
нависала над нашей страной.  Гитлеру  удалось  покорить  европейские страны,
непосредственно  подойти к  границам  Советского  Союза  и расположить  свои
войска  в  соприкосновении с нашими  войсками.  Их разделяла только граница,
созданная после краха Польского государства. Угроза была, я бы сказал, самой
реальной  за  всю историю существования СССР. Смертельная угроза нависла над
Советским Союзом. Крупные страны:  Германия, Италия и Япония -- объединились
против  него. Ну, а другие? Америка  слишком от нас далека. Было неизвестно,
какую она  займет  позицию при  нападении немцев  на Советский Союз.  Англия
находилась в состоянии войны  с Германией  и  сохраняла  еще  независимость,
которая  тоже висела  на волоске. Английская  сухопутная  армия была слабой.
Выдержит ли Англия,  сможет ли  она отразить  попытки Гитлеровской  Германии
высадить на Британских островах десант, это было еще неизвестно.
     Поэтому вполне понятно волнение Сталина. Он чувствовал, что надвигается
угроза.  Справится ли наша страна? Справится ли наша армия? Опыт Финляндской
войны  показал ее  слабость.  Это еще больше давало  повода для волнений. Не
случайно  же, что в  результате лишь такого состояния армии мы понесли тогда
огромные потери! В ответ было заменено военное руководство: смещен Ворошилов
с  поста наркома  обороны  и назначен новый нарком, Тимошенко. Все это  надо
представить себе,  потому что  отношения  между  Сталиным и Ворошиловым были
мало сказать дружескими: я всегда видел их вместе, они были неразлучны. Если
Сталин пошел на это, то можно себе представить, как был он поражен слабостью
нашей армии в войне с финнами!
     Помню,  однажды Сталин в беседе  сказал, что Гитлер по закрытым каналам
обратился к  нему  с просьбой  оказать услугу:  немецкие войска оккупировали
Францию, и  он хотел,  чтобы Сталин  как  авторитет  в коммунистическом мире
оказал ему помощь,  то есть  повлиял на Французскую компартию,  чтобы она не
встала во главе движения сопротивления немецкой оккупации. Сталин возмущался
этой наглостью. Тут даже не было вопроса о том, какой дать ответ. Гитлер шел
не только  на гнусность,  но и на пакость. Как мог он допустить, что  Сталин
пойдет на сделку такого характера? Низкую сделку. Оказать содействие фашизму
через Французскую коммунистическую партию?!
     Еще  такой  инцидент. Когда  немцы вели бои за Данциг, то  эта операция
проводилась,  как  спектакль.  У   немцев  там   была   заранее  установлена
киносъемочная  аппаратура.  Эти  бои и с  моря и  с суши  были засняты. Этот
кинофильм они старались пошире продвинуть во все страны мира. Видимо, Гитлер
преследовал цель показать мощь и неотразимость фашистских войск с тем, чтобы
заставить дрожать своих  будущих противников и  парализовать их волю. Гитлер
обратился к Сталину с предложением взять эту картину и пустить ее через нашу
киносеть.  Одним словом, показать нашему зрителю, как немцы расправляются  с
Данцигом,  с  Польшей,  со  всей Европой.  Вот такая диверсия была  задумана
Гитлером против нашего народа.
     Сталин поставил свои условия. Он сказал: "Если вы возьмете нашу картину
(в  ней   были  показаны  очень   хорошо   организованные  маневры,  которые
производили сильное впечатление), то мы возьмем ваш фильм". Гитлер, конечно,
не  мог согласиться с таким обменом. Тем самым  Сталин парировал диверсию со
стороны Гитлера, которую тот предпринял, предлагая демонстрировать картину о
разгроме польских войск. И все же эта картина была прислана немцами, и мы ее
просматривали  со  Сталиным.  Она   действительно   производила   удручающее
впечатление, особенно на тех  людей, которые ожидали,  что  это оружие может
быть повернуто против них. А мы были именно такой стороной. У нас в то время
шел   спектакль  "Ключи   от  Берлина"10.  Это   тоже   рассматривалось  как
психологическая  подготовка  страны  и войск  к  войне. В истории  уже  были
случаи,  когда русские войска брали  Берлин  и получали ключи  от его ворот.
Это,  конечно, раздражало немцев.  Это  была психологическая  закалка  наших
людей против  фашистов. Они трубили,  что все на Земле будет им подвластно и
что они могут разбить любую армию. А здесь было показано, что русские войска
бивали немцев, вступали в Берлин в результате их разгрома.
     Картина  неизбежности   войны  вырисовалась   значительно  раньше,  чем
началась война, и даже значительно раньше,  чем был подписан  договор  между
Советским Союзом и гитлеровской Германией. Было  известно от самого Гитлера:
если фашисты придут к  власти, то  будет  война против Советского  Союза. Он
написал книгу "Майн кампф", в  которой излагал свои агрессивные планы и свое
человеконенавистническое   мировоззрение.  Он  прежде  всего  ставил  задачу
разгрома  Советского Союза, уничтожения коммунизма.  Оплот коммунизма -- это
Советский Союз.  И когда  Гитлер  пришел  к власти, то  он  сейчас  же начал
готовить к  этому свою армию. Это  не было секретом. Шумные военные парады в
немецких городах, угрожающие речи против нас... Но, видимо, Сталин находился
тогда  под  впечатлением, что в нашей  стране  все в порядке  и армия  с  ее
вооружением у нас на должном уровне, как и ее командный состав, и настроение
народа.   И   действительно,  настроение  народа  свидетельствовало  о   его
монолитности и сплоченности вокруг партии.
     Фашисты,  как и  все буржуазные  идеологи, рассчитывали, что  поскольку
Советский Союз многонационален, то  поэтому при  первом же  столкновении  он
развалится, как колосс  на глиняных ногах:  возникнет национальная рознь, не
будет монолитности  и сплоченности народа,  а следовательно,  и  Вооруженных
Сил. Но это  оказались  бредни  тех, кто  хотел, чтобы случилось так. Мудрая
ленинская   национальная  политика   после  Октябрьской  революции  за  годы
Советской  власти все перевернула.  Конечно, были шероховатости. Потребуются
еще десятилетия, чтобы все это изжить. Но основное было  уже сделано. Разные
народы страны, рабочие,  крестьяне, интеллигенция чувствовали, что только  в
единении сила. Не в розни  наша сила,  не в розни народов, а в их единстве и
монолитности.  Война убедительно подтвердила это и разбила иллюзии,  которые
питали наши враги.
     Военные   парады  и  маневры,  которые   проводились,   играли  большую
положительную роль. Но они играли  и отрицательную  роль  в том смысле,  что
расхолаживали  волю и успокаивающе  действовали на всех, скрывая недостатки,
которые имелись  в Красной Армии. Видимо, Сталин эту  сторону недооценил. Он
неправильно оценивал боеспособность нашей армии, находясь  под  впечатлением
кинокартин,  в  которых показывали  парады  и военные маневры.  Сталин давно
почти  ничего  живого  не видел. Он не выезжал никуда из  Москвы. Из  Кремля
выезжал только на дачу и в Сочи, а больше никуда. Соответствующую информацию
получал  только  через  Ворошилова.  Тот,  конечно, докладывал, как  он  сам
понимал, а он тоже переоценивал Красную Армию. Считал, что  она находится на
высоком уровне и может легко отразить гитлеровское  нашествие. Поэтому перед
войной многое так и не было сделано.
     Разве можно было тогда думать, что дело обстоит иначе? Вот я беру себя.
Я был членом Политбюро, вращался в кругу Сталина, правительства. Разве мог я
думать, что у нас буквально  в первые  дни войны не будет даже  достаточного
количества  винтовок  и пулеметов?  Это  элементарно. Даже  у царя,  который
готовился к войне с Германией, оказались  большие запасы  винтовок:  у  него
только  в  1915 г  или  1916  г. не  хватало винтовок, а  у нас  винтовок  и
пулеметов не хватило на второй день войны. А ведь наши возможности  в смысле
экономики были несоизмеримо выше, чем у царского правительства.
     Я был поражен. Как  же так, никто не  знал? Я не знаю, знал ли об  этом
Сталин до войны. Наверное, тоже не знал. Но Ворошилов не  мог не знать.  Что
же тогда наркому еще знать, если не это, то  есть состояние  вооруженности и
накопление  на   случай  войны  резервов,   боеприпасов,  артиллерийского  и
пехотного вооружения? А оказалось,  что не  знает.  Это  преступление! Люди,
которые  за это  были ответственны, с них как с гуся  вода.  Улыбаются перед
фотоаппаратами и перед киноаппаратами... Если бы Сталин это  знал! Надо было
поднять  на  ноги   нашу  партию   с  тем,  чтобы  сейчас   же  мобилизовать
промышленность  на работу  для  войны, выделить  для  этого  заводы, которые
занимались  бы производством артиллерии, винтовок,  автоматического  оружия,
зенитных  пулеметов, противотанковых  орудий и  боеприпасов. Не говорю уже о
танках и самолетах.
     Но  говорю не потому, что  недооцениваю их  как  главный вид вооружения
Красной Армии, а потому, что эти виды вооружения более наглядны и находились
в сфере внимания Сталина. Поэтому наша авиация была подготовлена лучше. Наши
танки были  не хуже, а Т-34 превосходил все танки мира. Но этого вида оружия
количественно было недостаточно.  Надо было сделать больше таких танков.  Не
хочу  сейчас говорить  о  танке  Т-34, потому  что  тут,  может быть,  мы  и
запоздали с его  конструированием, отстало созревание технической  мысли. Но
думаю,  что после  того, как этот танк  был  создан,  прошел испытания  и на
испытаниях показал свои прекрасные качества, что-то можно было  сделать. Его
испытания проходили в Харькове, кажется,  летом  1940 года. У  нас  еще  был
целый год. Если бы мы сразу, по-военному, взялись за внедрение этого танка в
производство,  создали   несколько   заводов  и   организовали   широкую  их
кооперацию, мы бы очень многое сделали. А что наш народ, наша техника и наши
инженеры способны на это, показала война.
     В  условиях   войны,  более  тяжелых,   чем  предвоенные,   мы   быстро
организовали производство Т-34 совершенно на чистом месте, в том смысле, что
завод, который это делал,  никогда прежде не занимался производством танков.
А стал выпускать танки  Т-34, и довольно большое количество.  Следовательно,
технические   и   материальные  возможности,   людские,  научно-технические,
конструкторские  силы у нас были. Если бы мы правильно оценили  обстановку и
поставили задачу,  мы не  имели  бы  того провала,  с которым встретились по
артиллерийскому, танковому  и авиационному  вооружению в  первые дни  войны.
Потом,  во  время  войны, пришлось  наверстывать. Были  сделаны  героические
усилия, и они  оправдались.  Наша армия победила в войне против гитлеровских
полчищ, получив такое вооружение.
     За слабую подготовку Красной Армии по вооружению я обвиняю прежде всего
Ворошилова.  Он был наркомом обороны,  и, следовательно,  это входило  в его
обязанности. Он должен был ставить эти вопросы. Не знаю случая, чтобы Сталин
отказывал,   когда  возникали   вопросы   вооружения.  Мы  ассигновывали  на
вооружение  большие  средства. Следовательно,  эти вопросы  были недооценены
теми лицами, которые непосредственно отвечали за это дело. Слабость была еще
и в следующем.  Я не знаю, что  больше подорвало  нашу армию,  -- недостаток
вооружений  или слабость кадров. Безусловно, и  то  и  другое. Что в большей
степени,  сейчас  трудно сказать, потому что и умному командиру  без танков,
без артиллерии, без пулеметов трудно управлять войсками и добиваться,  чтобы
они выполняли  задачи, которые ставятся  перед ними. Но  если  армия, даже с
самым   лучшим   вооружением,   не   имеет   достаточно   квалифицированных,
образованных и подготовленных кадров, эффект  от применения этого вооружения
очень снижается.
     А слабость  в кадрах всем известна, и  причины  ее известны. Кадры были
перебиты  как  "враги  народа".  Теперь  этим "врагам народа", которых тогда
"прорабатывали"  по  всей  стране,  ставят  памятники.  Если  бы   эти  люди
находились  во главе армии,  когда  Гитлер готовился  напасть на нас  и  еще
значительно раньше, чем он напал, то их ум,  их энергия были бы использованы
для  подготовки  армии, обучения  ее  и  накопления  средств ведения  войны.
Особенно успешно занимался этим  Тухачевский. Я убежден, что  если бы  он не
был  казнен,  а  продолжал бы  свою  деятельность  как  заместитель  наркома
обороны,  то такого  положения в начале  войны с вооружением не  было бы. Он
любил, понимал и ценил военные новинки.
     Если  взвешивать  на  аптекарских  весах,  чья  вина  здесь  больше  --
Ворошилова  или  Сталина,  я  бы сказал:  здесь равная вина  и Ворошилова, и
Сталина.  Может быть,  с  перевесом в  большую  сторону  вина  Сталина. Хотя
Ворошилов очень отстаивал людей  и спорил со Сталиным,  но другой раз и  сам
поддавал жару настроениям Сталина по истреблению кадров. Считаю, что и тот и
другой виноваты.  А  в  отдельности  каждый  из них  виноват не  меньше, чем
другой.
     Что можно  сказать  о других членах  Политбюро  и правительства?  Ближе
всего  к Сталину,  в смысле принимаемых по тому или другому вопросу решений,
стоял Молотов. Но  это не  его область.  Молотова,  собственно, здесь винить
трудно. Его можно обвинять в том, что он не сдерживал, а подталкивал Сталина
на  истребление  кадров.  Здесь  вина  Молотова,  может  быть,  больше,  чем
Ворошилова.  На  вопросы  вооружения и подготовки  Красной  Армии он влияния
почти не оказывал.
     Повторяю,  если  бы  мы  правильно оценили  ситуацию  и  поставили нашу
промышленность  на  службу   армии,   защиту  Родины,   для   чего  мы   эту
промышленность и  создавали,  многое  было бы  по-другому.  Каждый  рабочий,
инженер, служащий  и крестьянин  буквально  не щадили  своих  сил,  отрывали
последнее  у  своей  семьи  и  отдавали  в   фонды  обороны.  Организовывали
пожертвования на производство танков и самолетов. Общественностью поднимался
вопрос  о  том, чтобы выпустить облигации займа. Это была демонстрация идей,
непонятных буржуазным историкам и  идеологам.  Советские люди, отдавая  свои
сбережения,  думали о стране, о ее обороне, о будущем и во  имя  будущего не
жалели буквально ничего, даже своей жизни.
     Поэтому  если  бы  этот  вопрос,  вопрос  обороны,  вопрос  перестройки
промышленности на  военный лад был поставлен и в результате этого надо  было
бы  несколько  подтянуть пояса, то никто бы и упрека  не сделал.  Люди тогда
понимали  значение угрозы  фашистской Германии  Советскому  Союзу, правильно
чувствовали  и  оценивали.  Но, к сожалению,  это не было правильно  оценено
руководством и не  были  сделаны  выводы.  Думаю даже, что  это произошло  в
результате  незнания  истинного  положения дел  с вооружением  и  состоянием
армии,  с  ее  кадрами. Потому что и по кадрам  можно было бы  очень  многое
сделать, если бы своевременно было обращено внимание.
     Если бы все это было правильно оценено и был сделан правильный  вывод о
том,  как  перестроиться  и подготовиться к войне, создать запасы,  резервы,
правильно  эти резервы  географически распределить,  а не исходить из ложных
лозунгов,  которые, не  знаю кем, даны  были в бытность Ворошилова  наркомом
обороны -- "ни пяди своей земли не отдадим", "воевать  только  на территории
противника"...  Отсюда  и  расположение  баз   снабжения  непосредственно  у
границы. А надо было бы их отодвинуть на большую
     глубину с тем, что если  во  время войны  наши войска  вынуждены  будут
отойти, эти базы не попадут сразу же в руки противника.
     Да  что  говорить о  базах, когда  сумасбродный  Мехлис, пользовавшийся
безграничным  доверием  Сталина, став  начальником  Главного политуправления
РККА,  подбросил   Сталину   идею  о   том,  что  нужно   разрушить   старые
оборонительные рубежи: Киевский укрепленный район и другие. Надо, потому что
военные ориентируются здесь  защищать страну и мало делают и  думают о  том,
как  разбить  противника  на  новых  границах.  Эти железобетонные доты были
разрушены, артиллерия  и  пулеметы извлечены из них. Это же  нужно дойти  до
такого! Потом, когда немцы пришли под Киев, нам приходилось искать буквально
все,  что  можно было  всадить в  эти  самые  доты,  чтобы организовать  его
оборону.
     Я хочу,  чтобы  меня правильно поняли.  То, о чем я  сейчас  говорю, не
требует  доказательств. И  говорю  я  для будущих  поколений как  свидетель,
который  находился  в  гуще народа и  стоял  рядом  со  Сталиным  и  другими
руководителями  партии  и  народа.  Надо  себе  представить,  как  мы  могли
использовать  промышленность  и что  могли сделать за  короткий срок!  Но, к
сожалению, этого  мы  не сделали, и пришлось нам  отступать к Сталинграду  и
Махачкале, отдать почти  весь  Северный Кавказ... Ужасное  бедствие постигло
наши  народы. А этого  можно было бы избежать. Я  не знаю, кто знал тогда из
членов  правительства  и  Политбюро, кроме  Сталина, о состоянии  вооружения
РККА, его качестве и количестве. Знал ли Сталин все? Думаю, что, наверное, и
сам Сталин хорошо этого не знал.
     Помню такой эпизод. Когда я бывал в Москве, Сталин всегда меня вызывал.
А  вызывал он  меня чуть  ли не каждый день. Иногда я бывал  один,  но  чаще
вместе с другими членами  Политбюро. Помню, что кто-то  из военных, наверное
Тимошенко, сказал Сталину, что у нас не хватает зенитных  пулеметов.  Сталин
посмотрел  на нас  и сказал,  что  надо организовать  их  производство.  Это
естественно:  если  чего-то  не  хватает,  то  надо  наладить  производство,
выделить для этого заводы или хотя бы новые цеха.  Вдруг  у Сталина возникла
мысль: надо  построить  новый завод крупнокалиберных  пулеметов в Киеве.  Он
сказал мне:  "Беретесь вы  построить этот  завод?" Говорю:  "Будет  решение,
будем  строить".  "Так  стройте  завод!".  Тут  же   было  принято  решение,
определили  место строительства на  левом берегу Днепра,  напротив  Киева  в
районе  Дарницы. Там пески, и на них стали строить завод. Это было в 1940-м,
а  может быть, в  начале 1941 года. Что-то там сделали, какое-то  количество
бетона заложили  в фундаменты. К тому  времени,  когда немцы захватили Киев,
там еще ничего не было построено.
     Упустили время. Не знаю, как решались другие подобные вопросы, но самое
главное,  что  царила бездеятельность  и,  я бы  сказал, какой-то  моральный
упадок.  Потому  что я Сталина знавал не таким. Зачем нам было сейчас, когда
идет война  на Западе  и вот-вот начнется война против нас,  когда нам нужны
пулеметы, без которых нельзя вести войну в современных условиях при действии
мощной авиации противника, строить новый завод? У нас столько заводов. Нужно
было взять какой-то завод  (или  заводы)  и организовать на них производство
пулеметов,  как это и  было  сделано,  когда началась война.  Мы  бы  быстро
освоили  их  производство.  А  тут  был  сделан вид,  что  что-то  делается,
успокаивались совесть и нервы: начали строить завод. Год надо его строить, а
потом еще  осваивать производство. Да за год  еще  и  не  построишь  хороший
завод. Зачем это  делать, когда  имелись неотложные  требования  вооруженных
сил? Надо  было перестроить существующие заводы. А  этого сделано не было, и
это  очень   существенно   сказалось   в  первые  дни  войны.  Мы  оказались
действительно без пулеметов, без зенитного прикрытия и даже без винтовок.
     В первую голову это упущение Наркомата обороны. Как же  мы готовились к
войне, если  не  подготовили  производство, не  создали  нужного  резерва  и
необходимого  вооружения?  У  нас  не  хватало  легкого  оружия, нами  давно
освоенного, -- такого, как  пулеметы и винтовки. Не говорю уже, что не  было
противотанковых ружей и прочего.
     Я объясняю  это провалом воли  Сталина,  его  деморализацией  победами,
которые Гитлер одержал  на Западе, и  нашей неудачей  в войне  с финнами. Он
стоял уже перед Гитлером, как кролик перед удавом,  был парализован в  своих
действиях. Это сказалось и на производстве  вооружения  и на  том, что мы не
подготовили границу к обороне. Мы боялись, что наши работы будут замечены со
стороны немцев и это может вызвать войну.  Так же нельзя мыслить! Война была
уже  неизбежна. Когда  мы  подписывали договор с Гитлером,  то  вопрос стоял
только об очередности, мы выигрывали время. Война начиналась  не на Востоке,
а на  Западе.  Но мы знали, что война  неизбежно придет к  нам.  Думаю, что,
когда  Сталин  подписывал  договор, он  это  понимал,  а потом вдруг утратил
способность правильно  оценивать события.  Думаю, что он  был деморализован,
был парализован в  своих действиях, и вот результат: мы не использовали всех
тех возможностей, которые имели.
     А  мы  имели   тогда  мощную  промышленность  на  Украине,   в  Москве,
Ленинграде,  других частях  Советского Союза,  имею в виду Европейскую часть
Союза, где  была самая  крупная  промышленность. Потом  Белоруссия и Украина
были оккупированы. Ростов оккупирован, промышленность Сталинграда разрушена.
Все можно было использовать для создания нужного большого резерва
     вооружений с тем, чтобы встретить врага во всеоружии. Я не помню, какую
долю в общем производстве занимала Украина, но основная  металлургия  страны
была  сосредоточена  там.  Мне  рассказывали  люди,  которые  оставались  на
оккупированной   территории,  что  когда   немцы  пришли  в  Донбас,  заняли
Мариуполь,  то  они  вызвали  своих  инженеров,  осматривали  заводы  и  все
повторяли: "Рур, Рур!". Они сравнивали Донбасс с Руром, а всем известно, что
Рур -- крупнейшая промышленная база немецкого государства.
     Повторяю,  что  в  моральном  отношении  Сталин был просто  парализован
неизбежностью войны. Он, видимо, считал,  что  война приведет к  неизбежному
поражению СССР. Потом я скажу, как Сталин вел себя в первый день войны и что
он сказал  тогда. Об  этом мне потом  рассказывали Берия, Маленков, Микоян и
другие товарищи, которые в это время были вместе со Сталиным.
     Хочу  сказать несколько слов  о своей беседе  со  Сталиным  о  танковых
войсках. Это, по-моему, было в 1940 г., когда я приехал в Харьков посмотреть
на  испытания  танка  Т-34   и  познакомиться  с   конструктором  Чупахиным,
создателем двигателя, и  с одним из создателей танка,  Кучеренко.  Не  помню
фамилию  главного  конструктора*.  Но  хорошо  знал  Кучеренко. Это  не  тот
Кучеренко, который был президентом Академии строительства и архитектуры11, а
его брат,  тоже  талантливый  человек,  один из  соавторов конструкции танка
Т-34. Этот танк  испытывал  сам начальник Автобронетанкового управления РККА
Павлов12, прославленный человек, герой войны в Испании. Там он выделился как
боевой танкист, бесстрашный человек, успешно владевший танком.  В результате
Сталин назначил его командовать автобронетанковыми войсками.
     Я любовался, как он на этом танке буквально летал по болотам и пескам в
районе  Северского  Донца, восточнее  Харькова.  Затем  он  вышел  из танка,
подошел к  нам (мы стояли на  горочке, наблюдали).  Я с ним беседовал.  И он
беседовал с  конструкторами,  хвалил  этот  танк.  А  на  меня  он  произвел
удручающее  впечатление,  показался  мне  малоразвитым  человеком. Я  просто
удивился, как человек с таким кругозором и  с такой слабой подготовкой может
отвечать за состояние автобронетанковых  войск РККА, сумеет ли он охватить и
охватывает  ли все,  может  ли  поставить задачи, которые  необходимы, чтобы
сделать этот вид вооружения действи-
     ------------------------------------
     * Главный конструктор Т-34 Кошкин М. И. Он принимал участие в испытании
танка, представлял его в Кремле И.В. Сталину. Во время перехода на танках от
Харькова  до  Москвы простудился и  в  конце  1940 года  умер от  воспаления
легких.
     тельно основой  мощи Красной Армии? Это подвижные бронетанковые войска.
Мы знали, что Гитлер  делает упор на танковые войска.  Нам надо  было срочно
создавать противотанковую артиллерию, авиацию и бронетанковые  войска, чтобы
они у  нас занимали  высокое положение  и  чтобы можно было парировать  удар
врага теми же средствами, которыми он хочет поразить Советский Союз.
     Меня  все  это  очень беспокоило. Вскоре после  испытаний я  приехал  в
Москву  и,  естественно, рассказывал Сталину, как испытывался  танк:  о  его
достоинствах, как конструкторы докладывали мне о его  ходовых качествах, как
он ходил по пескам и болотам. Это я сам видел. Но стойкость брони -- это уже
вопрос испытаний,  которые  были проведены.  Танк--  замечательный!  Это был
лучший танк. Действительно, в войне он отлично показал себя  и вынудил наших
врагов  признать  этот  танк лучшим  в  мире. И все-таки  я решил  высказать
Сталину    свои    сомнения     относительно    способностей    командующего
автобронетанковыми войсками Павлова. Я  должен  был высказать их  с  большой
осторожностью, потому  что мои встречи  с Павловым были кратковременны  и не
давали мне права настойчиво доказывать  Сталину, что он не годится для своей
должности. Я  хотел  только высказать  свои сомнения, хотел ими  насторожить
Сталина,  чтобы  он лучше  присмотрелся к Павлову  и принял  соответствующие
меры.
     Иначе  я не  мог  поступить, потому что я мало знал  этого человека.  И
нельзя  же  мне было сразу утверждать, что  он непригоден и т. п.  Поэтому я
сказал: "Товарищ  Сталин, знаете ли  вы хорошо Павлова?". "Да, хорошо знаю".
-- "На меня он произвел отрицательное впечатление". И тут я  рассказал,  что
мне  он  кажется  довольно  ограниченным человеком,  который хорошо  владеет
танком, но хватит ли  у  него ума,  чтобы  создать автобронетанковые войска,
правильно их вооружить и использовать? Сталин очень нервно реагировал на мое
замечание:  "Вы  его не знаете".  -- "Я и  раньше вам сказал, что я его мало
знаю". -- "А я его  знаю. Знаете, как  он  показал себя  в  Испании, как  он
воевал там? Это знающий человек.  Он знает, что такое танк, он сам воевал на
танке". Говорю: "Я просто хотел сказал вам, что у меня сложилось впечатление
не в его пользу. Хотел бы высказать вам тогда и другое  мое сомнение. За все
артиллерийское  вооружение отвечает  маршал  Кулик (его я наблюдал  больше и
видел,  что  он  очень  неорганизованный человек, но  очень  самоуверенный и
волевой). Не знаю, справляется ли он со своими задачами.  Война надвигается,
он отвечает и за артиллерию,  и за стрелковое вооружение. На нем лежит очень
большая ответственность,  и, зная его характер,  я сомневаюсь, что он  может
все обеспечить". Сталин тут реагировал
     еще более бурно: "Вот вы говорите о Кулике,  а вы Кулика не знаете. А я
его знаю  по Царицыну, по Гражданской войне.  Он командовал там артиллерией.
Это человек, знающий артиллерию". Говорю: "Товарищ Сталин,  я не сомневаюсь,
что он  знает артиллерию как артиллерист и  что он хорошо там командовал. Но
сколько у него  там было пушек? Две, три. А тут  ведь целая страна.  В новых
условиях  требуются  другие  качества  человеку,  который  должен обеспечить
вооружением нашу Красную Армию". Он махнул тут на меня рукой. Был раздражен,
что я  сую нос не  в свои дела. Я это предвидел,  когда ставил  этот вопрос,
потому что знал, как  нетерпимо Сталин относится, если делается замечание по
каким-нибудь  вопросам вооружения и строительства  Красной Армии, потому что
он считал, что это его детище и что он один компетентен принимать решения. И
он принимал их.
     К  сожалению,  мои сомнения подтвердила  жизнь.  Павлов,  командовавший
автобронетанковыми  войсками, был  освобожден  от  своей  должности,  но  не
потому,  что непригоден, а потому, что  ему дали более ответственный военный
пост:  его   назначили   командующим  войсками  Западного  Особого  военного
округа13,  то есть  на главном, центральном направлении на Москву со стороны
запада. Это был  самый сильный участок нашей обороны, с большим  количеством
войск. На втором месте тогда был Киевский Особый военный округ, а на третьем
-- Одесский.  Это понятно, потому что из Минска -- прямой путь  на Москву, а
Киев -- это юг, житница Советского Союза, Украина с мощной  металлургической
промышленностью,  машиностроением и большими  людскими  ресурсами.  Так  что
Украина занимала очень важное стратегическое и экономическое положение. Враг
ее правильно оценивал, нацеливаясь на нее.
     Когда  командующим  в войска Белоруссии был назначен  Павлов, я даже не
знал о  такой перестановке, что тоже характерно, хотя  был членом Политбюро.
Но ни  у кого Сталин не спрашивал совета  и ни перед кем не  отчитывался. Он
отчитывался только перед своей совестью. А чем это кончилось, всем известно.
Павлов в  первые дни  войны потерял  управление войсками. Он  совершенно  не
подготовил свои войска к гитлеровскому вторжению и потерял сразу технические
средства:  авиация была уничтожена на аэродромах,  это  мы  знали. Как немцы
разгромили  войска Западного Особого военного округа,  видно и  из  немецких
документов, которые сейчас опубликованы  в  книге "Совершенно  секретно!". Я
познакомился  с нею. Не все  прочел, но  познакомился  с книгой. Там об этом
много пишется. Сталин осудил Павлова и его начальника штаба14. Эти люди были
расстреляны в первые дни войны. Но
     фронт развалился,  и  немцы двинулись без всякого сопротивления в глубь
нашей страны, пока мы  не подтянули войска, которые находились в тылу. Такие
люди,  как  Павлов,  появились  у руля  Вооруженных  Сил,  потому  что  были
уничтожены  кадры, которые  были закалены и воспитаны в Гражданской войне, а
потом получили образование  и накопили опыт.  Они были уничтожены, начиная с
Тухачевского сверху и до командиров рот внизу.
     А Кулик? Кулик тоже (правда, уже  после войны) был арестован,  хотя уже
во время  войны он показал себя  совершенно  никчемным  военным деятелем,  и
Сталин  разжаловал его  из маршалов  в  генерал-майоры  15.  Я столкнулся  с
Куликом в  1943  г., когда он  пришел к  нам  на  Воронежский фронт во главе
гвардейской  армии. Членом  Военного  совета  у  него  был  Шепилов16. Мы  с
Ватутиным  поставили  эту армию  на  направлении  Полтавы.  Кулик сам был из
какого-то  села под  Полтавой17  и  просил  дать  ему  это направление.  Это
совпадало и с военной целесообразностью. Мы с Ватутиным бывали в этой армии.
Помню, раз мы с ним приехали и слушали доклад Кулика. Это просто не передать
словами!  Это материал  для  фельетонистов,  как  он  докладывал  и  как  он
командовал. Совершенно непригодный командир! И  мы  вынуждены были поставить
вопрос перед  Сталиным, что нужно Кулика освободить от должности и назначить
нового командующего,  иначе он  загубит армию. Сталин сопротивлялся, и Кулик
действительно  растрепал эту армию,  понес большие потери и не  решил задач,
которые  стояли перед  ним.  Тогда  Сталин вынужден был  согласиться с нами,
освободил Кулика, отозвал и прислал вместо него нового командующего.
     Новый  командующий  (это  я  попутно  говорю),  как  только  приехал  и
направился в армию, не доехав до штаба, подорвался на мине18. Сталин устроил
мне  тогда  большой  скандал, главным  образом за  то,  что  мы  не  бережем
командующих  армиями.  У  нас  как  раз  перед  этим  подорвался  еще   один
командующий армией, я забыл его фамилию.  Очень хороший командующий был, уже
в летах, по национальности белорус. Он тоже ехал в  машине, наехал на мину и
подорвался. Я Сталину потом  доказывал:  "Это  же война  идет, мы наступаем,
освобождаем  территорию  от врага.  Земля находилась под оккупацией, поэтому
там имеется  довольно основательная "начинка", и нет никакой гарантии, когда
едешь  или  идешь,  что  не  подорвешься  на  мине.  Вы  предлагаете  беречь
командующих. А  как беречь? Командующий должен ездить в войска и командовать
ими.  А для этого надо передвигаться.  Совершенно случайно машина наехала на
мину и подорвалась".
     Вот так, буквально за одну неделю, погибли два командующих.
     Кулик после этого уже, по-моему, не возвращался к прямому командованию,
находился  в распоряжении  Главного управления  кадров и замещал  начальника
Главного управления формирования и  укомплектования войск. Помню, как еще до
того, в 1941 г., ему было поручено  заниматься  укреплением Ростова-на-Дону.
Он долго там сидел, долго работал.  Ростов, видимо,  неплохо  был  укреплен,
потому что там были инженеры, саперы, проводили эту работу. Но Ростов пал, и
эти работы не сыграли никакой роли, но это уже не вина Кулика и тех саперов,
которые проводили эти работы. Я позже объясню, почему почти без выстрела пал
Ростов, когда немцы обошли его с севера.
     После  смерти  Сталина  и  после  XX  съезда  партии,  когда  выявились
злоупотребления властью со  стороны  Сталина и началась реабилитация невинно
казненных  и  посаженных  в тюрьмы,  военные  подняли вопрос  о реабилитации
Павлова и других генералов, которые были осуждены и казнены за развал фронта
в   первые   дни  войны.   Это   предложение   было  принято,  и  они   были
реабилитированы.  Я тоже был за это, хотя  и с оговоркой: если рассматривать
вопрос с точки зрения  юридической и  фактической,  на  чем основывался суд,
когда выносил  приговор, то основания к осуждению были налицо.  Почему же я,
занимая такой пост, на котором мог оказывать влияние в ту или другую сторону
при решении  важных вопросов, согласился на  их реабилитацию?  Я  согласился
потому,  что  в  основе-то  виноват  был  не  Павлов, а Сталин.  Павлов  был
совершенно  не  подготовлен,  и  я  увидел  его   неподготовленность,  когда
познакомился с ним.  Я сказал  об  этом Сталину,  а  он  вместо того,  чтобы
сделать соответствующий вывод и подобрать более подготовленного человека  на
этот пост,  передвинул  его  с  повышением.  Считаю, что  пост  командующего
войсками   ЗОВО   был    более   ответственным,   чем    пост   командующего
автобронетанковыми войсками РККА.  А к вопросу истребления Сталиным кадров я
еще вернусь.
     В конце 1940 и в  начале 1941 г. мы чувствовали, что движемся  к войне.
Сталин  в  моем  присутствии  ни  разу не поднимал вопроса о том, что  война
неизбежна,  но  видно  было по  его  настроению,  по  его поведению, что  он
чувствует это  и очень  встревожен.  Какие были внешние признаки?  В чем они
выражались? В былые времена, когда я приезжал в  Москву из Киева, он  сейчас
же вызывал меня  на квартиру или на дачу. Чаще на дачу, он там больше жил. В
те  времена с ним всегда приятно  было встречаться, послушать, что нового он
расскажет, доложить ему. Он всегда рассказывал что-либо  подбадривающее  или
разъяснял то или другое
     положение. Одним  словом,  выполнял свои функции руководителя и  вождя,
беседовать с которым каждому  из нас (я,  во всяком  случае,  говорю о себе)
было приятно. Я всегда стремился к этому.
     Когда  начала надвигаться война, Сталин стал совершенно  другим. Раньше
за обедом водка  и вина  ставились на  стол  и давались участвующим в обеде:
можешь себе  налить, можешь не наливать. Никакого понукания и принуждения не
было. Помню, приехал я однажды  с Украины, и сейчас же Сталин пригласил меня
к себе. Это  было  летом  1938  или 1939 года.  Он  обедал один  на открытой
веранде своего  домика. "Садитесь". Я сел за стол. "Хотите кушать?". Обед  у
него был простой: картофельный суп, стоял графинчик с водкой, рюмки. "Хотите
выпить?".  --  "Нет". Я  отказался,  а  он ничего не  сказал. Очень мне  это
понравилось.  Помимо  приближения  войны  на  жизнь нашего коллектива  очень
большое влияние оказало появление в Москве  Берии. Когда он явился в Москву,
то  жизнь  Сталина  и коллектива,  который сложился вокруг  него,  приобрела
совершенно другой характер. Когда я один на  один беседовал со Сталиным,  он
мне иногда высказывал даже свое  недовольство: "Когда у  нас не было Берии в
Москве,  у нас  как-то  по-другому проходили  встречи,  по-другому проходили
обеды  и  ужины.  А   сейчас   он  обязательно   вносит   какую-то  страсть,
соревнование,  кто больше выпьет. Создается  атмосфера,  когда люди выпивают
лишнее и нарушается тот порядок, который был у нас".
     Я полностью был согласен со Сталиным,  но должен сказать, что уже тогда
относился с недоверием к таким его заявлениям, я видел, что Сталин иной раз,
грубо  говоря,  провоцирует  разговор на  ту  или  другую тему с тем,  чтобы
выявить настроение  того, с  кем  он беседует. Я видел,  что Сталин  и Берия
очень дружны между собой. Насколько эта дружба была искренна, мне тогда было
неизвестно.  Но,  во всяком случае,  я  видел, что  не  случайно  Берия  был
назначен заместителем наркома внутренних дел, а в скором времени, когда Ежов
был смещен,  арестован  и казнен, Берия стал властелином этого наркомата. Он
приобрел  решающее влияние в  нашем  коллективе.  Я  видел,  что  окружающие
Сталина  люди, занимавшие более  высокие посты и в партии,  и в государстве,
вынуждены  были  считаться  с   Берией  и  несколько  заискивать,  лебезить,
подхалимничать перед ним, особенно Каганович.
     Я не замечал такого нехорошего, подлого подлизывания  только со стороны
Молотова.  Он   производил  на  меня  в  те  времена  впечатление   человека
независимого, самостоятельно рассуждающего,  имел свои суждения по тому  или
другому вопросу, высказывался и говорил Сталину, что думает. Было видно, что
Сталину
     это  не нравится,  но Молотов  все-таки настаивал на  своем.  Это, я бы
сказал,   было  исключением.  Мы  понимали  причины  независимого  положения
Молотова. Он  был  старейшим приятелем  Сталина.  Сталин  знал  Молотова,  и
Молотов знал Сталина  еще по подпольной работе. Молотов много лет играл свою
роль в возвеличивании и  возвышении Сталина. В  борьбе Сталина с  оппозицией
Молотов был его опорой. Поэтому оппозиционеры называли его дубинкой Сталина.
Он выпускался Сталиным тогда, когда нужно  было  наносить удары по  тому или
другому члену Политбюро, который становился в оппозицию к Сталину.
     Об этом я еще скажу позже, когда буду говорить о Сталине более позднего
периода,  когда  передо  мной раскрылись  возможности глубже понять Сталина.
Особенно после его смерти и даже не после смерти: после смерти  я по-другому
смотрел  и оплакивал смерть Сталина. А  вот перед XX съездом,  когда уже был
арестован Берия, состоялся суд  над  ним  и мы  получили возможность, вскрыв
прошлое, проанализировать,  чем вызывались  аресты  и  казни.  Тогда  в  нас
зародились  сомнения, действительно ли правильно объяснялись партии и народу
аресты борьбой  с врагами народа? Об этом более подробно я тоже скажу позже.
Возвращаюсь к тому, что Сталин перед войной стал как бы мрачнее. На его лице
было  больше  задумчивости,  он  больше  сам стал  пить  и спаивать  других.
Буквально спаивать! Мы между собой перебрасывались словами, как  бы поскорее
кончить этот обед  или ужин. А другой  раз еще до ужина, до обеда  говорили:
"Ну, как сегодня -- будет вызов или не будет?". Мы хотели,  чтобы вызова  не
было,  потому  что  нам  нужно  было  работать,  а  Сталин  лишал  нас  этой
возможности.  Обеды у него продолжались иногда  до  рассвета, а иной раз они
просто парализовали  работу правительства и  партийных руководителей, потому
что, уйдя  оттуда, просидев ночь "под парами", накачанный  вином человек уже
не  мог  работать.  Водки  и  коньяка пили  мало.  Кто  желал,  мог  пить  в
неограниченном количестве. Однако сам Сталин выпивал рюмку коньяка или водки
в начале  обеда, а потом вино. Но если пить одно вино пять-шесть часов, хотя
и маленькими бокалами, так черт его знает, что получится! Даже если воду так
пить, то и от нее опьянеешь, а не только от  вина.  Всех буквально воротило,
до рвоты доходило, но Сталин был в этом вопросе неумолим.
     Берия   тут   вертелся   с   шутками-прибаутками.  Эти  шутки-прибаутки
сдабривали вечер и питие  у Сталина. Берия и сам напивался, но я чувствовал,
что он делает это не для удовольствия, что он не хочет напиваться и иной раз
выражался довольно резко и грубо,
     что приходится напиваться.  Он делал так  из угодничества к  Сталину  и
других принуждал: "Надо скорее напиться. Когда  напьемся, скорее разойдемся.
Все равно так он не отпустит". Я понимал,  что такая  атмосфера создалась  в
результате   какого-то  вроде  бы  упаднического  настроения.  Сталин  видел
надвигавшуюся  неумолимую  лавину,  от  которой  нельзя  уйти,  и  уже  была
подорвана его вера в возможность справиться с  этой лавиной.  А лавиной этой
была неотвратимая война с Германией.
     Гитлер пожинал плоды побед своего оружия. Вся западная печать трубила о
его победах. Я читал тассовские сводки, в которых печатались высказывания из
буржуазных газет.  Там  злобно говорилось о  том,  что на  просторах Украины
танки Гитлера смогут развернуться во всю свою мощь; что ландшафт Украины как
танкодром, и поэтому немецкие танки могут врезаться в тело Советского Союза,
как врезается нож в сливочное масло.  Я запомнил  это выражение  из какой-то
английской  газеты.  Сталин,  конечно,  все  это  читал. Бывало, приедешь  в
Москву,  и  очень  долго Сталин  задерживает  тебя  у  себя.  Рвешься назад,
спрашиваешь: "Можно уехать?" Отвечает: "Ну, что вы спешите? Побудьте  здесь.
Дайте возможность вашим  товарищам  поработать  без вас. Пусть они окрепнут,
пусть  набираются   сил".  Вроде   аргументы,   действительно  заслуживающие
внимания: надо дать другим товарищам, которые работают без  тебя, привыкнуть
к  самостоятельности,  к самостоятельному решению вопросов и  т. п.  Все это
хорошо.  Но я  видел, что не в  этом дело. Сидишь ведь  другой  раз у него и
ничего не делаешь, а просто присутствуешь на всех этих обедах, которые стали
противными, подрывали  здоровье,  лишали  человека ясности  ума  и  вызывали
болезненное состояние головы и всего организма.
     Сталин,  думаю, страдал  тогда болезнью одиночества, боялся пустоты, не
мог оставаться один, и ему обязательно нужно было быть на людях. Его голову,
видимо, все  время сверлил вопрос о неизбежности войны, и он не мог побороть
страх  перед нею. Он тогда сам начинал пить и  спаивать других с тем, чтобы,
как говорится, залить сознание вином и таким образом облегчить свое душевное
состояние.
     Это мое впечатление. Но я думаю, что оно правильное, потому  что раньше
я подобного за ним не замечал. Я бывал  на обедах  у Сталина,  когда работал
еще  секретарем Московского городского комитета партии.  Это  были  семейные
обеды, именно  семейные, на которые приглашались я и Булганин. Сталин всегда
говорил  в  шутку:  "Ну,  отцы  города,  занимайте  свои   места".  Это  был
действительно обед.  Было там и вино и  все  прочее, но в довольно умеренном
количестве.  И  если  человек  говорил,  что не  может пить,  то  особенного
принуждения и не было.  А в предвоенный период если кто-либо говорил, что не
может или не хочет  пить, то это считалось совершенно недопустимым. И  потом
завели такой порядок, что если кто-нибудь не поддержит объявленный  тост, то
ему полагается в  виде  "штрафа"  еще дополнительно  бокал, а может  быть, и
несколько бокалов. Были и всякие  другие выдумки. Во всем этом очень большую
роль  играл  Берия, и все сводилось к тому, чтобы как можно  больше выпить и
всех накачать. И это делалось потому, что этого хотел именно Сталин.
     Меня могут спросить: "Что же, Сталин был пьяница?". Можно ответить, что
и  был, и  не  был. То есть  был  в том  смысле,  что  в последние  годы  не
обходилось без того, чтобы пить,  пить, пить. С другой стороны, иногда он не
накачивал себя так, как своих гостей, наливал себе  в небольшой бокал и даже
разбавлял его водой.  Но, Боже упаси, чтобы кто-либо другой сделал подобное:
сейчас же следовал "штраф"  за  уклонение,  за "обман  общества".  Это  была
шутка. Но пить-то надо было всерьез за  эту шутку. А потом человека, который
пил  "в  шутку",   заставляли  выпить  всерьез,  и  он  расплачивался  своим
здоровьем.  Я объясняю все это  только  душевным  состоянием  Сталина. Как в
русских песнях пели: "Утопить горе в вине". Здесь, видимо, было то же самое.
     После войны у меня заболели почки, и врачи категорически запретили  мне
пить спиртное. Я Сталину сказал об этом, и он какое-то время даже брал меня,
бывало,  под  защиту.  Но  это длилось очень непродолжительное время.  И тут
Берия сыграл свою роль, сказав, что у него тоже почки больные, но он пьет, и
ничего. И тут  я лишился  защитной  брони (пить нельзя,  больные почки): все
равно, пей, пока ходишь, пока живешь! Но и в  эти годы нельзя  было отказать
Сталину  в  том,  что  когда,  бывало,  приезжаешь  к нему  с  вопросом,  он
внимательно  выслушивал  и  вмешивался,  если  нужна была  поддержка  с  его
стороны.
     Работая до войны  на  Украине,  я неоднократно  проявлял  инициативу  в
вопросах  улучшения руководства  сельским  хозяйством  и изменения налоговой
политики в сторону  смягчения административно-податной  системы. За основу я
всегда брал интересы увеличения  производства,  поэтому предлагал ввести  за
его  рост  дополнительную  оплату,  принять  новую  систему поставок  мяса и
молока.  Раньше брали определенное количество молока с хозяйства. Хозяйство,
которое имело 10 коров,  получало скидку, а  хозяйство, которое их не имело,
совсем молока  не  поставляло. Не знаю,  как назвать такую  систему, но  она
существовала. Я внес
     предложение принять  погектарный  метод поставок  молока за плату.  Она
была ниже  себестоимости молока,  и  таким образом  колхозы  платили  дань в
пользу  государства, потому что  не  получали  полной  оплаты  за  продукты,
которые  сдавали. Но была именно такая система поставок. Те колхозы, которые
не имели  скота, получали льготу, но у них была  земля, они ею пользовались,
но уже неравноценно получали за поставки по сравнению с колхозами, у которых
имелись  все  отрасли  сельского хозяйства,  в  том  числе животноводство  и
птицеводство.
     Когда я в  первый раз внес такое предложение,  а потом собрался в Киев,
Сталин вызвал меня и говорит: "Вот  вы докладывали свои предложения, я хотел
бы, чтобы дело  было  ускорено. Вы  не уезжайте, а кончайте  дело здесь, нам
надо  скорее принять  решение".  Это  было  еще  в  1939  году. Когда  я ему
представил предложения,  он их  подписал и сказал:  "Жаль, что вы не сделали
этого  три  года  назад". Он  видел,  что  надвигается  угроза Гитлеровского
вторжения и  у  нас нет  уже времени,  чтобы  использовать это прогрессивное
законодательство.
     Как-то разработал я предложения  по вопросам  поставок шерсти и  кожи и
прислал  их Сталину. Он вызвал меня  и говорит: "Вы,  кажется, что-то  новое
предложили?".  "Да, -- говорю,  --  предложил  вот  то-то". "Ну, и что же?".
Отвечаю:  "Разослали  по  всем областям и краям  запросы,  чтобы  учесть  их
мнения".  Я считал, что  это в порядке вещей.  Этими  вопросами занимался  в
Совнаркоме Микоян, и это  его было предложение -- разослать. Я не  видел тут
никакого противоречия. Действительно,  перед тем, как принять такое решение,
надо  запросить  мнение  людей,  которые  работают на местах, знают  местные
условия и которым придется выполнять постановление.
     Сталин же воспринял это по-другому. Он был нездоров, вскочил с постели,
начал ругаться, вызвал Микояна и накричал на него. Назавтра  этот проект был
утвержден. А мне  он  сказал: "Вот разослал  он ваше предложение,  а о своих
проектах, которые он  проводит, ни у кого мнения не спрашивает. Эти проекты,
которые  вы сейчас  внесли, прогрессивные. Но  они  же  идут  в  отмену  тех
решений, которые были разработаны и  приняты по  предложению Микояна".  Я не
думаю,  что у Микояна были какие-то  задние  мысли.  Я  с  большим уважением
отношусь  к  Анастасу Ивановичу. У всех у  нас есть свои недостатки, ни один
человек не  лишен  слабостей. Имел  их  и  Анастас Иванович. Но это честный,
хороший, умный, способный, много сделавший полезного  для нашей  партии, для
нашего государства человек. Микоян,  видимо,  не  руководствовался  желанием
затормозить или опрокинуть мое предложение,  а действительно хотел проверить
его.  Возможно, что он чувствовал, что мои предложения идут на смену закону,
который разрабатывался под его руководством.
     Сталин  всегда  поддерживал  то, что  было полезно  для  государства  и
партии. Работая на больших постах,  я имел возможность вносить, с моей точки
зрения,  много нового и прогрессивного. В этих вопросах чаще всего  встречал
поддержку Сталина, хотя другой раз этой поддержки и не получал. Но  чаще это
случалось уже после войны, обычно это  получалось в результате влияния Берии
и Маленкова.  Я  убежден,  что  с  их  стороны  такое  негативное  отношение
возникало из зависти.
     Во время  войны Маленков поднялся. Его  значение  возросло. Он  вошел в
состав  Политбюро19.  В  своей  основе  это  совершенно  бесплодный человек,
типичный канцелярист-писака. Он мог хорошо написать  проект  решения сам или
же имел таких людей, которые быстро работали и составляли хорошие резолюции.
Но его бумаги отражали то, что уже имелось на практике, и не  делали ни шагу
дальше.   С   дорожки,  проторенной  сегодняшней  действительностью,  он  не
сворачивал.  Считаю, что такие  люди не  только бесплодны, но  и опасны. Они
закостенели сами и  умертвляют  все  живое,  если оно  выходит  за  пределы,
которые уже  обозначились.  Позже я вернусь к некоторым конкретным мыслям по
этому вопросу.
     Я немного вышел за рамки задачи, которую поставил перед собой: оставить
свои воспоминания о пути, пройденном  мною  вместе с  партией, со Сталиным и
под  его  руководством,  отметить  все положительное в  Сталине  (хочу  быть
совершенно  объективным)  и беспощадно заклеймить  и осудить  то, что считаю
вредным для  партии. И  сейчас еще давит нас  эта вредная практика,  которую
внедрил  Сталин. Она вредна  не только  потому,  что  было истреблено  много
лучших людей в партии, она еще вредна и потому, что  отложила какой-то пласт
в  сознании  людей, в  их  умах, особенно у ограниченных людей. Она  создала
какие-то шоры, что вот, мол, другого пути не было, что только так можно было
победить  при  построении  социализма, создании  индустрии, в перевооружении
армии и создании условий для разгрома гитлеровской Германии.
     Это довольно примитивное понимание.  Я бы сказал,  рабское: обязательно
должен кто-то стоять с хлыстом  и бить этим хлыстом направо и налево. Только
тогда  рабов  можно заставить  делать что-то, а иначе они  взбунтуются.  Это
просто поразительная, рабская психология!  Если встать на  такую позицию, на
которой стоят
     некоторые ограниченные  люди, то окажется, что репрессии, которые  были
применены Сталиным, были исторически неизбежны; что победы, которые  одержал
народ, оправдывают  эту кару. Как же тогда верить в народ? Выходит, не народ
является  творцом  истории, а какая-то  личность?  Только она может  достичь
поставленной цели. Это неверие в  народ,  неверие в рабочий класс, неверие в
партию. Не знаю, как  назвать  такое  понимание.  Ему  противостоит вся наша
советская практика, история нашего народа.
     Октябрьская  революция была  совершена  не из-под хлыста  Ленина,  а по
призыву его разума. Народ пошел за Лениным, потому что поверил ему. Поверил,
потому что Ленин понял чаяния народа. Поэтому неграмотные люди -- крестьяне,
рабочие  --  слушали  Ленина и  в его  рассуждениях  и призывах  чувствовали
отражение своих чаяний. Поэтому  они шли за Лениным до конца. Контрреволюция
организовывала восстания, контрреволюция организовала Гражданскую  войну, во
главе   контрреволюции   стояли   генералы,   офицеры,    капиталисты.   Все
капиталистические страны оказывали поддержку  этой  контрреволюции, посылали
войска в поддержку  контрреволюции, и все-таки народ под руководством Ленина
победил. В  чем же была причина? Я уже  об этом говорил. Ленин  понял чаяния
народа, выражал  его  мысли, и  поэтому массы  шли за  ним, и  никто не смог
увлечь их на другой путь.
     1 Потом Фурмановка Килийского р-на Одесской области.
     2 АНТОНЕСКУ И. (1882-1946) был с 1938 г. министром  обороны, с сентября
1940  г.  премьер-министром  Румынии, маршал Румынии с 1941 г.,  организатор
войны против СССР, казнен как военный преступник.
     3  ПЕТЭН А.Ф. (1856-1951), маршал Франции с 1918  г., главнокомандующий
французской армией  с  1917  г., был  с 16  июня 1940 г.  по  апрель 1942 г.
премьер-министром Франции и  одновременно с  июля 1940 г. по  август 1944 г.
президентом  в  Виши,  где  находилось прогитлеровское  коллаборационистское
правительство, с 1945 г. находился в заключении как изменник родины.
     4  Ш.  де  ГОЛЛЬ  (1890-1970)  --  военнослужащий.  С  5  июня  1940  г
заместитель министра национальной обороны, а с  18 июня, находясь в  Англии,
стал там основателем  движения "Свободная Франция" (с  1942  г. "Сражающаяся
Франция"), с 1941 г. руководил Французским национальным комитетом (с 1943 г.
Французским комитетом  национального  освобождения),  в  1944-1946 гг. глава
Временного  правительства,   основатель   партии  "Объединение  французского
народа", в 1958 г. премьер-министр, в 1959-1969 гг. президент Франции.
     5 ЧУПАХИН Т.П.
     6   КУЧЕРЕНКО   Н.А.   (1907-1976)   --   член   ВКП(б)  с   1942   г.,
инженер-полковник с 1945  г.; один из конструкторов  советских  танков Т-24,
БТ-2, БТ-5, БТ-7, БТ-7М, Т-34, Т-44 и других образцов бронетанковой техники.
     7 Эта поездка в Берлин состоялась с 9 по 14 ноября 1940 года.
     8  ГЕСС  Р.  (1894-1987)--личный  секретарь А.Гитлера  с 1925г.  и  его
заместитель по  партии  с 1933 г После  войны был приговорен  к пожизненному
тюремному заключению как один из главных нацистских военных преступников.
     9 Совещание руководящих кадров РККА в декабре 1940 года.
     10 Пьеса К.Финна и М.Гуса.
     11 То  есть  не В.А.Кучеренко  (1909-1963) -- заместитель  Председателя
Совета Министров СССР  с  1955  года.  Президентом  Академии строительства и
архитектуры, о чем упоминает Хрущев, он был с 1961 года.
     12 ПАВЛОВ Д.Г.  (1897-1941 (--видный  военачальник,  член РКП(б) с 1919
г., участник национально-революционной войны в  Испании  с 1936 г.,  генерал
армии в 1941 году. Он командовал войсками Западного Особого ВО перед Великой
Отечественной  войной, а  в  начале  войны  был расстрелян за  неудачи войск
руководимого им Западного фронта.
     13 В июле 1940 г. Белорусский Особый военный округ получил наименование
Западного ОВО.
     14  Начальником  штаба   Западного   фронта   был  генерал-майор   В.Е.
Климовских.
     15  Маршал Советского  Союза  Кулик  Г.И. (1890-1950),  разжалованный в
марте 1942 г. в генерал-майоры,  с апреля по сентябрь  1943 г командовал 4-й
гвардейской армией.  Потом  находился  в  распоряжении  Главного  управления
кадров   РККА,  работал  заместителем  начальника  Главупра  формирования  и
укомплектования войск и занимал должности в различных военных округах.
     16 ШЕПИЛОВ Д.Т. (род.  1905)  --  член ВКП(б) с 1926  г.. с  1935 г. на
партийной и научной работе, с 1945 г. генерал-майор, с 1946 г. преподавал, в
1952-1956 гг. главный редактор газеты "Правда", в 1955-1957 гг. секретарь ЦК
КПСС,   в  1956-1957  гг.  министр  иностранных  дел  СССР,  за   участие  в
антипартийной группе внутри ЦК  КПСС в 1957  г. переведен на низовую работу,
член ЦК КПСС в 1952-1961 годах. В описываемое время был полковником.
     17 Он родился на хуторе Дудниково Полтавской области.
     18 Это  был генерал-лейтенант  А.И.Зыгин,  ранее  командовавший в  ходе
войны 58-й, 39-й, 20-й и 4-й гвардейской армиями.
     19 С февраля 1941 г.  Г.М.Маленков был кандидатом в члены Политбюро  ЦК
ВКП(б).

   

  Все документы по истории